Терпи, соседка // deepins

32. Ваня

После пар я иду на подработку на новое место.

Мебельный склад на выезде из города — серое бетонное здание с ржавыми воротами, запахом пыли и опилок. Я нашёл его через Димкиного знакомого: четыре часа, две тысячи рублей. Не те деньги, что гонки, но стабильнее. И безопаснее. И маме не придётся врать.

Я захожу внутрь. Пространство огромное — стеллажи до потолка, коробки, паллеты, запах новой мебели и старого картона. Рабочие в синих спецовках таскают ящики, кто-то на погрузчике перевозит поддоны.

— Ты новенький? — голос сбоку.

Поворачиваюсь. Мужик лет сорока, крепкий, с короткой стрижкой и татуировкой на шее — какой-то дракон, вылезающий из ворота спецовки. Смотрит оценивающе, но без злобы.

— Иван, — киваю я. — На подработку.

— Максим, — он протягивает руку. Пожимаем — крепко, по-мужски. — Работа простая, но тяжёлая. Будешь таскать коробки из фуры на склад. Вон туда, — он кивает в сторону распахнутых ворот, где стоит грузовик. — Если справишься, то можешь брать смены постоянно.

— Справлюсь, — говорю я.

Он усмехается.

— Посмотрим. Держи нож, — протягивает канцелярский нож. — Вскрывай коробки, проверяй целостность. Если всё ок — на паллету. Понял?

— Понял.

Я засучиваю рукава — кофту снять негде, потом постираю. Подхожу к фуре. Внутри — коробки с кухонными гарнитурами. Тяжёлые, метровые, под сто килограмм каждая.

Начинаю работать.

Первая коробка — вскрываю ножом, проверяю фасады — целые. Заклеиваю обратно, на спину — и на паллету. Вторая — легче, уже привык. Третья — чувствую, как горят плечи, но не останавливаюсь.

Максим наблюдает из прохода, но не мешает. Другие рабочие тоже косятся — новый, молодой, как быстро сдаст. Я не сдаю. Час. Два. Три.

На четвёртом часу спина горит огнём, пальцы стёрты до мозолей, пот заливает глаза, но я выгрузил полфуры. Максим подходит, смотрит на стопку паллет.

— Неплохо, — говорит. — Для первого раза.

— Справляюсь? — спрашиваю я, вытирая лицо рукавом.

— Справляешься, — он кивает. — Идём, расчёт получишь. День в день, как договаривались.

Мы идём в подсобку — маленькую комнатушку с холодильником, микроволновкой и старым диваном. Максим открывает ящик стола, достаёт конверт.

— Держи, — протягивает мне.

Я беру. Открываю. Десять тысяч.

— Здесь десять, — говорю я, поднимая голову. — Должно быть две.

Максим мнётся. Смотрит в сторону, на дверь. Потом на меня.

— Начальство так сказало, — разводит он руками. — Я исполняю.

— Какое начальство? — сжимаю конверт. — Кто здесь главный?

Он молчит. Отводит глаза.

— Директор в угловом кабинете, — говорит тихо.

Я смотрю на него. Он не шутит. И не врёт — я вижу. Ему самому неловко.

— Ладно, — говорю я. — Спасибо.

— Не за что, — он хлопает меня по плечу. — Ты молодец. Хорошо работаешь.

Я выхожу из подсобки. Конверт жжёт карман. Десять тысяч. В пять раз больше, чем я заработал. Это ошибка?

Коридор длинный, тускло освещённый, пахнет краской и старыми бумагами. Я иду до конца, к тяжёлой деревянной двери с блестящей табличкой «Директор». Не стучу. Толкаю.

Кабинет просторный, светлый — не чета подсобке. Стол из массивного дерева, кожаное кресло, компьютер, на стенах — дипломы и фотографии. За столом — мужчина лет сорока, седой на висках, в дорогой рубашке.

Он поднимает голову.

Я смотрю на него. Он — на меня.

Зелёные глаза. Такие же, как у меня.

Мир останавливается.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле — быстро, тяжело, больно. В ушах — шум. Такой громкий, что я не слышу ничего другого. Только своё дыхание — частое, рваное.

Зубы скрипят. Я сжимаю челюсть так сильно, что, кажется, сейчас они рассыплются в пыль. Кулаки сжимаются сами — ногти впиваются в ладони, я чувствую боль, но не отпускаю. Хочется ударить. Во что-нибудь. В стену. В стол. В него.

В отца.

— Ты, — выдыхаю я. Голос — чужой, низкий, почти неузнаваемый. В нём нет ничего, кроме злости. Холодной, тяжёлой, многолетней.

— Ваня, — он встаёт из-за стола. Медленно. Осторожно. Как к зверю. — Я могу объяснить.

— Объяснить? — я делаю шаг вперёд. Дверь за моей спиной закрывается — не слышу. — Объяснить? Ты... — голос срывается. Я заставляю себя дышать. Глубоко. Ровно. Не получается. — Это ты меня сюда позвал?

— Я хотел помочь, — он делает шаг ко мне. — Я знаю, что тебе нужны деньги. Что ты работаешь на двух работах. Что гоняешь по ночам. Что мама болеет.

— Откуда ты знаешь? — голос срывается на крик. — Ты следишь за мной?

— Я... нет, — он опускает глаза. — Я просто хотел узнать, как ты живёшь. Чем дышишь.

— Как я живу? — я чувствую, как внутри закипает что-то огромное, чёрное, что я держал в себе пятнадцать лет. Оно рвётся наружу. — А тебе какое дело? Ты пятнадцать лет не знал, как я живу! Не звонил, не писал, не платил алименты! Мама работала на двух работах, я с двенадцати лет грузчиком на рынке, чтобы мы могли есть! А ты где был? В своей дорогой рубашке? В своём кожаном кресле? Считал деньги?

— Сын...

— Не называй меня так! — я кричу так, что горло разрывается. Кулаки сжаты до хруста. Я чувствую, как ногти впиваются в кожу — наверное, до крови. — Ты потерял это право! Ты не отец! Ты просто мужик, который сделал маме ребёнка и свалил!

Он молчит. Стоит, смотрит на меня — глаза блестят.

— Я знаю, что виноват, — говорит тихо. — Я знаю, что не имею права просить прощения. Но я хочу помочь.

— Помочь? — я достаю конверт, бросаю на его стол. Конверт падает на полированную поверхность, деньги высыпаются — синие купюры, десять тысяч, которые он мне «переплатил». — Это помощь? Ты думаешь, я продаюсь за десять тысяч?

— Нет, — он качает головой. — Я думаю, ты не продаёшься вообще. Поэтому я и хочу помочь. Без условий. Просто — как отец.

— Ты не отец, — говорю я. Голос дрожит — от злости, от боли, от всего сразу. — Ты — донор спермы. Который вернулся, когда почувствовал, что смердит дерьмом.

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. Он протягивает руку, хочет обнять — я вырываюсь. Отталкиваю его от себя. Сильно, почти с ненавистью. Он отлетает к стене, ударяется плечом, но не падает.

— Не трогай меня, — цежу я сквозь зубы. Они скрипят — я слышу этот звук, он бесит меня ещё больше. — Не имеешь права. Никогда не имел.

Он опускает руки. Смотрит на меня — в его глазах боль. Настоящая, живая боль. Мне плевать.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я. Голос — ровный, холодный. Таким я говорю с врагами.

— Хочу, чтобы ты дал мне шанс, — он говорит тихо, почти шёпотом. — Хочу быть частью твоей жизни. Помогать. Быть рядом.

— Опоздал, — говорю я. — На пятнадцать лет.

— Я знаю, — он не отводит взгляд. — Но лучше поздно, чем никогда.

— Не для всех, — я смотрю на него. На его седые виски, на его зелёные глаза, на его дорогую рубашку, которая куплена на деньги, которых у мамы никогда не было. — Хочешь помочь?

— Да, — говорит он быстро. — Всё, что угодно.

— Оплати маме лечение, — говорю я. — Не просто лекарства. Полностью. Клинику, врачей, операции, если нужны. Всё.

Он молчит.

— Если сможешь — тогда поговорим, — я сжимаю кулаки так, что костяшки трещат. — Может, даже стану уважать тебя. Но не раньше.

— Ваня...

— Это моё условие, — перебиваю я. — Хочешь быть отцом — будь им. По-настоящему. Не деньгами на карман, а делом.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит. — Я сделаю.

— Посмотрим, — я разворачиваюсь и иду к двери. Каждый шаг — как через грязь. Тяжело. Медленно. Но я не оборачиваюсь.

— Ваня, — окликает он.

Останавливаюсь. Спина напряжена. Руки дрожат — я не могу это контролировать.

— Деньги забери, — говорит. — Ты их заработал. Честно.

— Не нужны мне твои деньги, — бросаю я и выхожу.

Просто... пиздец. В голове нет других слов, кроме самых грубых и матных. Я ненавижу его, эту работу, этот день.

На улице — ливень.

Я вылетаю из склада, даже не натягивая капюшон на голову. Дождь хлещет по лицу, по волосам, по футболке — мгновенно промокаю до нитки. Но мне плевать. Я иду в темноту, не разбирая дороги. Кроссовки чавкают по лужам, грязь летит на джинсы.

В голове — пустота. И боль. Глухая, старая, та, которую я засунул куда-то глубоко и думал, что забыл. А она не забылась. Она сидела там, ждала.

Руки всё ещё дрожат. Я сжимаю их в кулаки, но они не слушаются. Зубы скрипят — я не могу расслабить челюсть. В груди — пожар. Я хочу ударить что-нибудь. Стену. Столб. Себя.

Отец.

Он нашёл меня. Снова. Не как в прошлый раз — стоял у двери, смотрел виновато. Нет. Он нашёл способ заманить меня на свой склад, заплатить мне в пять раз больше, заставить прийти к нему.

А я не хочу его денег. Я хочу, чтобы он вернул мне пятнадцать лет. Чтобы он был рядом, когда мама плакала по ночам. Чтобы он держал меня за руку, когда я боялся грозы. Чтобы он научил меня бриться и не смеялся, когда я порезался.

Его не было. Его нет. И не будет.

Я останавливаюсь под фонарём. Смотрю в небо. Дождь заливает глаза, смешивается со слезами, которых я не показывал никому. Никогда.

Достаю телефон. Пальцы мокрые, экран не слушается. Руки всё ещё дрожат — я с трудом набираю сообщение.

«Я скоро».

«Ваня, ты в порядке?» — отвечает она почти сразу.

«Не знаю».

«Приезжай. Я тебя жду. Ужин готов».

Я смотрю на экран. На её слова. «Я тебя жду».

Кто-то ждёт... Сейчас, в этот ледяной ливень, это единственное, что может меня порадовать. Я убираю телефон и быстрым шагом иду к общаге.