заброшка
29. Аня
Я просыпаюсь оттого, что солнце бьёт прямо в глаза.
За окном — серое небо, но сквозь тучи пробиваются лучи — жёлтые, тёплые, как надежда. Я лежу, смотрю на потолок и потихоньку вспоминаю что вчера было. Нож. Кровь. Влад. Деньги, которые ушли в никуда. А потом — Ваня. Его руки. Его голос: «Ты важнее».
Я закрываю глаза. Выдыхаю. Сегодня точно не пойду на пары, плевать. Мне нужно успокоиться.
Я встаю. Иду на кухню. Открываю холодильник — яйца, молоко, сыр, немного ветчины. Достаю сковородку, масло, нож.
Он спас меня. Он отдал деньги, которые заработал для мамы. Он привёз меня домой, обработал раны, напоил чаем и гладил по волосам, пока я не уснула.
Я должна сказать ему спасибо. Не словами — делом.
Я готовлю завтрак. Омлет с сыром и ветчиной — пышный, золотистый, как в детстве у мамы. Режу хлеб — толстыми ломтями. Наливаю кофе — чёрный, крепкий, он любит такой. Всё это ставлю на поднос — нашёлся в шкафу, деревянный, старенький.
Иду в его комнату. Дверь приоткрыта. Я толкаю её плечом, захожу. Ваня спит. На спине, разметавшись, футболка задралась, открывая живот. Волосы растрёпаны, губы приоткрыты. Я ставлю поднос на тумбочку. Сажусь на край кровати.
— Вань, — тихо зову.
Он не просыпается.
— Ваня, — громче.
Он морщит нос, что-то бормочет, поворачивается на бок. Я глажу его по плечу.
— Доброе утро. Завтрак, — говорю я. — Я приготовила.
Он открывает один глаз. Смотрит на меня. Потом на поднос. Потом снова на меня.
— Ты? — хрипит он. — Готовила?
— А что, не похожа на человека, который умеет готовить? — я приподнимаю бровь.
Он садится, трёт лицо руками. Улыбается — сонно, тепло.
— Похожа, — говорит. — Ты всё умеешь.
Он берёт поднос, ставит на колени. Ест — с аппетитом, быстро, но аккуратно. Я смотрю на него. На его руки — сильные, в мозолях, которые держали меня. На его лицо — уставшее, но спокойное. На зелёные глаза — они блестят в утреннем свете.
— Ты чего такая напряжённая? — спрашивает он, не поднимая головы.
— Что? — я вздрагиваю.
— Сидишь как на иголках. Глаза бегают, — он откладывает вилку, смотрит на меня. — Что случилось?
— Ничего, — вру я. — Просто... много всего накопилось.
Он смотрит на меня долго. Не верит. Но не давит.
— Ладно, — говорит он, доедая омлет. — Собирайся.
— Куда?
— Сюрприз, — он ставит поднос на тумбочку, встаёт с кровати. — Тёплые вещи надень. И кроссовки.
— Ваня, — я не двигаюсь. — Что ты задумал?
Он подходит, берёт меня за руки, поднимает с кровати. Целует в лоб.
— Доверься мне, — говорит. — Пожалуйста.
Я смотрю в его глаза. Зелёные, спокойные, тёплые. Киваю.
— Хорошо.
Я одеваюсь. Джинсы — те самые, в которых была вчера, потому что остальные в стирке. Свитер — толстый, который греет, как его объятия. Кроссовки — старые, разношенные. Волосы собираю в хвост — высокий, тугой.
Выхожу в коридор. Он уже ждёт — в своей кожанке, с двумя шлемами в руках. Мы выходим из блока. Спускаемся по лестнице. Выходим на улицу. Воздух — холодный, свежий, пахнет мокрыми листьями и свободой. Один шлем Ваня протягивает мне.
— Надевай, — говорит. — Поехали.
Я надеваю шлем. Он застёгивает ремешок у меня под подбородком — пальцы тёплые, чуть шершавые. Смотрит в мои глаза сквозь прозрачное забрало.
— Готова? — спрашивает.
— Наверное, — неуверенно отвечаю я.
Он садится на байк, заводит мотор. Я сажусь сзади, обхватываю его за талию.
Байк срывается с места.
Мы едем за город. Дорога пустая, только серый асфальт, только мокрые деревья, только небо — низкое, тяжёлое, но с просветами. Ветер бьёт в шлем, заглушает мысли. Я прижимаюсь к Ване, чувствую тепло его спины даже сквозь куртку.
Хорошо. Когда он рядом — хорошо. Даже когда страшно. Даже когда вчера был нож у шеи. Даже когда деньги потеряны, а Влад где-то там, ждёт.
С ним — я в безопасности.
Мы сворачиваем с трассы на просёлочную дорогу. Колеса чавкают по грязи, байк подпрыгивает на кочках, но он ведёт его уверенно — как всегда.
Впереди — здание.
Заброшенное. Старое, серое, с выбитыми окнами. Стены в трещинах, крыша провалилась, вокруг — кусты, высокая трава, ржавые бочки.
Он паркуется у входа. Глушит мотор. Снимает шлем. Я — следом.
— Что это? — спрашиваю я. — Ты решил прикончить меня тут?
Видимо, я его всё-таки достала и он решил таким гениальным способом избавиться от меня. Может, это из-за омлета?.. Он был не вкусным?
— Ты дурочка? — он оглядывается, улыбается. — Это моё любимое место.
— Допустим, и зачем мы тут? — я скрещиваю руки на груди.
Он не отвечает. Берёт меня за руку, ведёт к зданию. Мы обходим его сбоку. Он поднимает с земли камень — средний, тяжёлый. Смотрит на меня. В его глазах — что-то мальчишеское, почти озорное.
— Смотри, — говорит он.
Размахивается.
Бросает камень в стекло.
Звон. Тысячи осколков разлетаются в разные стороны, сверкают на солнце, падают на траву, как алмазы. Звук — громкий, сочный, освобождающий.
Я вздрагиваю.
— Это моё любимое место, — повторяет Ваня, глядя на разбитое окно. — Когда внутри всё кипит — когда злость, когда страх, когда не знаешь, куда деть эту энергию — я приезжаю сюда. И бью стёкла.
— Бьёшь стёкла? — переспрашиваю я.
— Бью, — он пожимает плечами. — Кричу. Бегаю. Ломаю что-нибудь. А потом становится легче. Пустота внутри уходит. Понимаешь?
Я смотрю на разбитое окно. На осколки, которые блестят в траве. На его лицо — спокойное, беззащитное.
— Понимаю, — шепчу я.
Он подбирает ещё один камень. Протягивает мне.
— Давай, — говорит. — Твоя очередь.
Я беру камень. Тяжёлый, холодный, шершавый. Смотрю на него. Потом на стену.
— Ты можешь кричать, — говорит Ваня. — Здесь никто не услышит.
Я сжимаю камень в кулаке. Вспоминаю Влада. Нож у горла. Кровь на шее. Деньги, которые упали в траву. Страх — липкий, животный, который не уходил даже во сне.
Размахиваюсь.
Бросаю.
Звон. Громче, чем у него. Осколки летят во все стороны, один падает мне под ноги, я смотрю на него — острый, прозрачный, как лезвие.
— Ещё, — говорит Ваня.
Я бросаю снова. И снова. И снова. Камни летят в стены, в окна, в ржавые бочки. Звон стоит такой, что закладывает уши.
— Кричи, — говорит он.
— А-а-а-а! — ору я. Срываю голос, хрипну, но не останавливаюсь. — А-а-а-а!
Ваня бежит. Вдоль стены, через траву, через лужи. Я бегу за ним. Мы бежим, как дети, как сумасшедшие, как свободные люди. Ветер бьёт в лицо, волосы выбиваются из хвоста, лёгкие горят, но я не останавливаюсь.
Он пинает ржавую бочку — та с грохотом откатывается в сторону. Я пинаю другую — больно, но хорошо.
— Давай! — кричит он.
Я хватаю доску — старую, трухлявую — и бью ею о стену. Доска ломается пополам. Я бросаю обломки, хватаю другую. Бью снова. И снова.
Ваня рядом. Он смеётся — громко, счастливо, как будто не было вчерашнего. Как будто нет Влада. Как будто есть только мы, это заброшенное здание и утро, которое пахнет свободой.
Я кричу. В пустоту. В небо. Всё, что накопилось — страх, злость, обида, бессилие — вырывается наружу с каждым криком, с каждым брошенным камнем, с каждой разбитой бутылкой.
Я бегу до тех пор, пока не падаю на траву. Тяжело дышу, смотрю в небо. Ваня падает рядом. Тоже на спину. Мы лежим, смотрим в небо, дышим.
— Легче? — спрашивает он.
— Легче, — говорю я. — Намного.
Он поворачивает голову, смотрит на меня. Я смотрю на него. Его лицо — красное, потное, счастливое. Моё — наверное, такое же.
— Спасибо, — говорю я и он улыбается.
Я поворачиваюсь на бок, обнимаю его. Прижимаюсь щекой к его груди. Слышу, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно.
— Ты лучший, — шепчу я.
Мы лежим так пару минут, пока дыхание не восстановится. Затем он поднимается, берет меня за руку и ведёт обратно к байку. Молчим. Хорошо молчим — не как тогда, в первые дни, когда тишина была оружием. Сейчас тишина — это покой.
Ваня останавливается у байка. Отпускает мою руку. Поворачивается ко мне.
— Ну что, — говорит. — Домой?
Я смотрю на него. На его зелёные глаза, на растрёпанные волосы, на улыбку — тёплую, свою.
— Нет, — говорю я.
— Нет? — на его лице недоумение.
Я подхожу ближе. Кладу руки ему на плечи. Встаю на цыпочки.
— Нет, — шепчу я.
Я целую его. Сама. Не жду, когда он сделает первый шаг. Он замирает на секунду — не ожидает. А потом его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе. Он целует меня в ответ — жадно, глубоко, так, что у меня подкашиваются колени.
Я обнимаю его за плечи. Прижимаюсь всем телом. Чувствую его руки — они скользят с талии на бёдра.
Он приподнимает меня. Сажает на байк. Я сижу на сиденье, он стоит между моих ног, целует меня — шею, ключицы, ямочку под ухом.
— Ваня, — шепчу я.
— Ммм? — он не отрывается от моей шеи.
— Здесь же холодно.
— Я тебя согрею, — говорит он.
Я смотрю на него сверху вниз. В его глаза — они блестят, как осколки стекла на траве.