ты важнее
28. Ваня
Я вдавливаю газ в руль, и байк выстреливает в ночь.
В лицо бьёт ветер — холодный, мокрый, с запахом леса и приближающегося дождя. Аня прижимается ко мне сзади, её пальцы вцепились в мою куртку, лицо уткнулось между лопаток. Она дрожит. Всё тело дрожит — мелко, часто, как в лихорадке.
Сжимаю руль так, что костяшки трещат. В гладах темнеет. Не от дороги. От ярости.
Этот ублюдок. Он приставил нож к её горлу. Он порезал её. Он забрал деньги, которые я копил для мамы. Которые я заработал кровью на этой трассе. Которые были единственным шансом купить лекарства на этот месяц.
Деньги. Пятьдесят тысяч. Они остались там, в мокрой траве, у ног Влада.
Я чувствую, как внутри закипает горечь. Не злость. Нет. Что-то другое. Потеря. Пустота. Я представляю маму — как она сидит на кухне, пьёт чай из старой кружки, ждёт, когда я позвоню. Как она скажет «всё нормально, сынок», хотя будет болеть. Как она не попросит помощи, даже если будет нечем дышать.
Я подвожу маму. Снова.
Я сжимаю зубы. Нет. Не думать об этом сейчас. Я выжимаю газ сильнее. Байк летит по пустой ночной дороге, рассекая темноту.
— Ваня, — её голос — тихий, сломанный, почти неслышный за рёвом мотора. — Ваня, прости.
Я не отвечаю. Не могу. Если я открою рот — я закричу. Или заплачу. Или развернусь и поеду обратно, чтобы убить его голыми руками.
— Ваня, — повторяет она. — Деньги. Мама. Я...
— Не сейчас, — говорю я. Голос — чужой, хриплый, как после драки. — Потом.
Она замолкает. Только дрожит. И я чувствую каждую её дрожь — спиной, рёбрами, сердцем.
Мы въезжаем в город. Фонари — жёлтые, тусклые, размытые в мокром воздухе. Улицы пустые, только редкие машины, только редкие прохожие, которые кутаются в воротники и спешат домой.
Я паркуюсь у общаги. Глушу мотор. Тишина — такая громкая, что звенит в ушах.
Аня не двигается. Сидит на байке, обхватив меня руками, уткнувшись лицом в спину. Её пальцы всё ещё сжимают мою куртку — так сильно, что, наверное, останутся следы.
— Приехали, — говорю я тихо.
Она не отвечает.
— Ань, — я поворачиваюсь, снимаю её руки, помогаю слезть. — Всё. Мы дома.
Она смотрит на меня. В темноте её глаза кажутся чёрными — огромными, испуганными, полными слёз. На шее — тёмные дорожки. Кровь. Её кровь.
Мы поднимаемся в блок. Я веду её за руку — по лестнице, по коридору, мимо чьих-то дверей, за которыми играет музыка, кто-то смеётся, кто-то живёт обычной жизнью. А у нас — кровь, нож и потерянные пятьдесят тысяч.
Я открываю дверь, запускаю её внутрь.
— Садись, — киваю на стул на кухне.
Она садится. Покорно. Устало. Как после долгой болезни.
Я достаю аптечку — ту самую, которую она использовала для моей руки. Открываю. Беру перекись, вату, пластырь.
— Голову подними, — говорю я.
Она поднимает. Я смачиваю вату перекисью — она шипит, пузырится. Аккуратно, едва касаясь, провожу по порезам. Их два — один на шее, от уха до середины, второй — чуть ниже, у ключицы. Неглубокие, но кровоточат.
Она молчит. Я молчу. Внутри — злость. Глубокая, тяжелая, как свинец. Не на неё. На себя. На Влада. На то, что она вообще оказалась там.
Заканчиваю с ранами, клею пластырь. Иду к раковине, открываю кран. Мою руки — долго, тщательно, с мылом. Смотрю на красную воду, которая уходит в слив. На свои пальцы, которые всё ещё дрожат.
— Зачем ты приехала? — голос вырывается раньше, чем я успеваю подумать. Твёрдый. Холодный.
Она молчит.
— Ты понимаешь, что это опасно? — я выключаю воду, поворачиваюсь к ней.
— Я хотела поддержать тебя, — её голос тихий, почти неслышный.
— Поддержать? — я усмехаюсь, но в усмешке нет веселья. — Ты могла поддержать меня дома. По телефону. Не обязательно соваться в самое пекло.
— Ваня...
— Там куча психов, — я не даю ей договорить. — Ты одна. В темноте. Среди этих... И он там был, Аня. Влад. Ты знала об этом?
— Я не знала, — она смотрит в пол.
— А если бы знала? Ты всё равно поехала бы?
Она молчит. Я сжимаю кулаки.
— Ты вообще думаешь головой когда-нибудь? — вырывается у меня. — Он мог прирезать тебя! Прямо там! На глазах у всех! И я ничего не смог бы сделать!
Она вскакивает со стула. Глаза горят — не слёзы, злость.
— А ты зачем отдал деньги? — голос срывается на крик. — Зачем, Ваня? Это мамины деньги! Её лечение! Её жизнь! А ты отдал их ему, как будто они ничего не значат!
— Потому что он убил бы тебя! — ору я в ответ.
— Не убил бы! — она кричит ещё громче. — Он просто пугал! Он никогда бы не посмел!
— А нож у твоего горла? А кровь? — я тычу пальцем в её шею, в пластырь. — Это он тоже просто пугал?
— А мама? — она не сдаётся. — Что ты скажешь маме? Что ты отдал её лекарства какому-то психопату на гонках?
— Я скажу маме правду, — я сжимаю челюсть. — Что я спас тебя.
— Ты спас меня? — она смеётся — горько, зло. — Или ты просто испугался?
— Я испугался? — я делаю шаг к ней. — Я испугался? А кто, по-твоему, подрезал его на повороте? Кто выиграл? Я!
— А кто отдал ему деньги? — она не отступает.
— А кто приехал на эту чёртову гонку, хотя должна была сидеть дома? — я кричу так, что горло начинает саднить.
Она замолкает. Я — тоже. Стоим друг напротив друга, тяжело дышим. Между нами — стол, аптечка, пустые тарелки. Внутри — всё кипит.
И тут она снова взрывается.
— Зачем ты это сделал?! — кричит она. Голос срывается, ломается, переходит на визг. — Зачем?! Ты идиот! Ты псих! Ты отдал ему все деньги! Все! Понимаешь?! Все!
Она бьёт меня кулаками в грудь — не сильно, но часто, отчаянно.
— Это мамины деньги! — её голос ломается, слёзы текут по щекам. — Это её жизнь! А ты... ты отдал их ему! Зачем?! Зачем, Ваня?!
— Потому что он убил бы тебя, дура! — кричу я.
— Не убил бы! — она кричит, отталкивает меня, делает шаг назад. — Он бы ничего не сделал! Он...
— Аня, — я беру её за плечи. — Посмотри на меня.
Она смотрит. Глаза — мокрые, красные, бешеные.
— Он порезал тебя, — говорю я. — У тебя кровь на шее. Он держал нож у твоего горла. Ещё миллиметр — и ты была бы мертва. Ты понимаешь это?
— Но я не...
— А если бы он нажал сильнее? — я повышаю голос. — Если бы он дёрнулся? Если бы я сделал не тот шаг? Ты была бы сейчас в морге, Аня. А я стоял бы над твоим телом и знал, что мог спасти тебя. И не спас.
Она замолкает. Только плачет — тихо, всхлипывая, закрыв лицо руками.
— Ты важнее, — говорю я. — Ты слышишь? Ты важнее любых денег. Важнее маминых лекарств. Важнее моей жизни. Ты — всё.
— Нет, — шепчет она. — Нет, не говори так.
— Я говорю правду, — я убираю её руки от лица. Беру её лицо в ладони — мокрое, холодное, дрожащее. — Я люблю тебя, Аня. Я люблю тебя больше, чем что-либо на этом свете. И если бы пришлось выбирать между тобой и мамой — я не знаю, что бы я сделал. Но между тобой и деньгами — выбора нет. Никогда.
Она смотрит на меня. Плачет.
Я провожу пальцем по её шее — от ключицы до подбородка.
— Только, прошу тебя, — шепчу я. — Не приезжай больше туда. Даже со мной. Я отошёл всего на минуту... Если бы... — я закрываю глаза, пытаясь отогнать самые ужасные мысли.
Она кивает и прижимается ко мне ближе.
Я сажусь на корточки перед ней — так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Беру её руки в свои. Холодные. Дрожащие.
— Расскажи мне про него, — говорю я. — Всё, что знаешь.
Она молчит. Смотрит куда-то в сторону, на окно, на тополя за стеклом.
— Он не успокоится, — говорит она наконец. Голос — пустой, мёртвый. — Я знаю его. Он не успокоится, пока не получит то, что хочет. А хочет он меня.
— Он тебя не получит, — говорю я.
— Ты не знаешь его, — она качает головой. — Он упрямый. И жестокий. И у него теперь есть деньги, которые ты ему отдал. Он на что-то их потратит. Наймёт кого-то. Купит оружие. Приедет снова. И в следующий раз — он не будет торговаться. Он просто убьёт меня. Или тебя. Или нас обоих.
— Аня, — я сжимаю её руки. — Ты меня слышишь? Я не дам ему тебя тронуть.
— Ты не сможешь его остановить, — она смотрит на меня. В её глазах — страх. Настоящий, животный, тот, который не лечится словами. — Он везде меня найдёт. Он говорил. Он приехал. Он нашёл. И это только начало, Ваня. Только начало. Мне страшно. Я... я боюсь, что однажды ты вернёшься домой, а меня уже не будет. Или я вернусь — а тебя...
— Этого не случится, — перебиваю я. — Я обещаю.
— Не обещай того, что не можешь гарантировать, — она выдёргивает руки, встаёт, начинает ходить по кухне — от стола к окну, от окна к плите. — Я не могу... я не могу втягивать тебя в это. Он убьёт тебя. Он ревнивый. Он псих. Он...
— Аня, — я встаю, подхожу к ней, беру за плечи. — Посмотри на меня.
Она смотрит. Слёзы текут по щекам, по пластырю, по тонкой коже, которую я только что заклеил.
— Я не боюсь его, — говорю я. — Я боюсь потерять тебя. И я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Поняла? Всё.
— Он сильнее тебя, — шепчет она. — Ты не можешь так рисковать.
— Могу, — говорю я. — И буду. Потому что ты — моя жизнь. Ты это ещё не поняла?
Она смотрит на меня. Долго. Потом всхлипывает и утыкается лицом мне в грудь.
— Дурак, — бормочет она. — Ты просто дурак.
— А ты — психичка, — я обнимаю её, глажу по спине. — Моя милая психичка.
Мы стоим так. Долго. Я чувствую, как её дыхание выравнивается, как дрожь уходит, как она расслабляется в моих руках.
— Ваня, — говорит она тихо.
— Ммм?
— Я отдам тебе деньги, — она поднимает голову, смотрит на меня. — Я заработаю. Буду делать домашку за других. Решать задачи. Писать контрольные. Я на матфаке, меня все знают. Мне будут платить. Я соберу пятьдесят тысяч. И ты отправишь маме.
— Нет, — говорю я.
— Почему?
— Потому что это не твоя забота. Ты не должна расплачиваться за то, что я отдал деньги, чтобы спасти тебя.
— Но я хочу, — она смотрит на меня упрямо. — Это я виновата. Если бы не я, ты бы выиграл и уехал с деньгами. Если бы не я...
— Если бы не ты, — перебиваю я, — я бы не узнал, что такое быть счастливым.
Она замолкает.
— Выкинь эту дурь из головы, — говорю я. — Никаких домашних заданий на продажу. Никаких долгов. Я сам заработаю. У меня есть руки. Есть мотоцикл. Есть гонки. Я справлюсь.
— Но...
— Никаких «но», — я целую её в щеку. — Иди спать. Ты устала.
— А ты?
— Я приду. Скоро.
Она кивает. Идёт к своей комнате. Останавливается в дверях.
— Ваня?
— Да?
— Спасибо, — шепчет она. — Что не бросил меня там.
— Никогда не брошу, — отвечаю я.
Она уходит. Закрывает дверь.
Я слышу, как она ложится на кровать. Как тихо плачет в подушку. Как постепенно стихает.
Я ставлю чайник. Завариваю ромашку — у неё есть такая, я видел. Добавляю мёд. Наливаю в её любимую кружку — ту, с единорогом, которую я когда-то высмеивал.
Тихо открываю дверь её комнаты.
Она лежит на боку, свернувшись калачиком, обхватив подушку руками. Не спит. Смотрит на меня.
— Это тебе, — я ставлю кружку на тумбочку. — Чай. С мёдом. Чтобы лучше спалось.
— Спасибо, — шепчет она.
Я сажусь на край кровати. Глажу её по волосам — медленно, от макушки до плеч. Она закрывает глаза.
— Ваня, — говорит она сонно.
— Ммм?
— Ты хороший. Самый хороший.
— Спи давай, — говорю я. — И больше никаких «я хотела поддержать тебя».
Она слабо улыбается. Я глажу её волосы. Снова. И снова. И снова.
Её дыхание становится ровным, глубоким. Она засыпает. Я сижу рядом, смотрю на неё. На её лицо — бледное, с красными пятнами от слёз, с пластырем на шее. На её ресницы — мокрые, слипшиеся. На её губы — приоткрытые, тихо дышащие.
Она жива. Она здесь. Она моя.
Я наклоняюсь, целую её в лоб.
— Спи, — шепчу.
Выхожу. Закрываю дверь.
Иду на кухню. Сажусь за стол. Смотрю в окно на тополя. В голове — пустота. Усталость. И страх — тот самый, который я не показывал ей. За маму. За деньги. За то, что будет дальше.
Влад не успокоится. Он сказал: «Мы ещё не закончили». Он вернётся.
Я знаю это. И я должен быть готов.
Я сжимаю кружку с остывшим чаем. Смотрю на свои руки — грубые, в мозолях, в ссадинах. Они единственное, что у меня есть.
И Аня. Я не потеряю ни её, ни маму. Никого. Я не имею права.
Я допиваю чай. Встаю. Иду в свою комнату.
Завтра будет новый день. И я начну всё сначала. Работа. Гонки. Деньги. Ради мамы. Ради неё. Ради нас.