Терпи, соседка // deepins

27. Аня

Он целует меня. Прямо здесь. При всех.

Я чувствую его губы — горячие, жадные, побеждающие. И я таю. Снова. Как тогда ночью. Мои руки сами сжимают его куртку, притягивают ближе. Я целую его в ответ — отчаянно, почти больно, потому что внутри всё дрожит: страх, счастье, облегчение, любовь.

Он выиграл. Он жив. Он здесь.

— Мне нужно забрать деньги, кстати,— говорит он, отстраняясь.

— Иди, — говорю я, вытирая глаза. — Я подожду.

— Не уходи.

— Не уйду, — обещаю я.

Он уходит. Я смотрю ему вслед — как он идёт к организатору, как пожимает руку, как прячет конверт во внутренний карман куртки. Он красивый. Сильный. Мой.

Я улыбаюсь. Впервые за день — по-настоящему.

И вдруг — рука.

Тяжёлая, жёсткая, с пальцами, которые помнят мои синяки. Она ложится мне на плечо, сжимает — до хруста, до боли, до слёз.

— Так-так-так, — голос за спиной. Тихий, ласковый, как у змеи перед укусом. — Вот и моя Анечка.

Мир рушится.

Нет, нет, нет... Хоть бы это был лишь сон.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Знаю, кто это. Знаю, что будет дальше. Знаю, что надо бежать, но ноги не слушаются — приросли к мокрой земле, как корни. Сердце пропускает удар, потом бьётся где-то в горле — быстро, панически, как птица в клетке.

— А говорила, что я тебя не найду, — шепчет он мне в ухо. Я чувствую его дыхание — тёплое, сладковатое, с привкусом алкоголя и сигарет. — Нашёл, Анечка. Нашёл.

Вторая рука — зажимает мне рот. Ладонь грубая, пахнет табаком и железом. Я пытаюсь крикнуть — получается только приглушённый, жалкий всхлип.

— Тш-ш-ш, молчи, — шепчет Влад. — Не надо кричать. Ты же не хочешь, чтобы твой новый парень волновался?

Он дёргает меня назад. Я теряю равновесие, падаю на него спиной, он подхватывает — сильный, всегда был сильным. Тащит меня в темноту. Подальше от толпы. Подальше от света. Подальше от Вани.

Мои кроссовки скользят по мокрой траве, я пытаюсь уцепиться за землю, за воздух, за что угодно — но он волочит меня, как куклу. Я слышу, как толпа позади смеётся, пьёт — никто не знает, никто не слышит, никто не придёт.

Он останавливается только за ангаром.

Старая бетонная коробка, ржавые листы железа, запах сырости, мочи и смерти. Фонари сюда не достают — только темнота, густая, липкая, как смола. Ни души. Только мы. Только он и я.

Он разворачивает меня к себе. Смотрит.

Те же серые глаза, тот же хищный оскал. Только лицо старше — или мне кажется. Он улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня кровь стынет в жилах. Ласковой. Терпеливой. Безумной.

— Здравствуй, Аня, — говорит он. — Скучал.

Я молчу. Дышу ртом. Сердце колотится так, что, кажется, он слышит.

— А ты не скучала? — он наклоняет голову. — А зря. Мы же столько пережили вместе.

— Отпусти, — выдавливаю я. Голос — чужой, тонкий, дрожащий.

— Отпустить? — он смеётся — тихо, безрадостно. — Я тебя искал полгода, Аня. Полгода! Объездил три города. Потратил кучу денег. И теперь — отпустить?

Он сжимает мои плечи. Пальцы впиваются в ключицы — больно, до костей.

— Ты моя, — говорит он. — Была моей. Будешь моей. Никуда ты не денешься.

— Я не твоя, — говорю я, сжимая зубы. — Никогда не была.

— Была, — он проводит пальцем по моей щеке — от виска к подбородку. Я отворачиваюсь, но он хватает меня за подбородок, заставляет смотреть. — Ты была моей. Помнишь? Ты говорила, что любишь меня. Ты спала в моей постели. Ты...

— Ты меня бил, — перебиваю я. Голос твёрже, чем я чувствую. — Ты угрожал мне. Ты душил меня. Ты...

— Любил, — заканчивает он за меня. — Я тебя любил. По-настоящему. Не так, как этот твой... Ваня, кажется, да?

— Ты не умеешь любить, — шепчу я. — Ты умеешь только владеть.

Он смотрит на меня. В его глазах — темнота. Такая же, как вокруг.

— Посмотрим, — говорит он. — Посмотрим, как сильно ты ему нужна.

Он достаёт что-то из кармана куртки.

Нож.

Небольшой, складной, с чёрной рифлёной ручкой. Я видела его раньше — Влад любил его носить, говорил, что для самообороны. Я думала, он шутит. Я думала, он не посмеет. Он щёлкает лезвием. Металл блестит в темноте — тускло, холодно, смертельно.

Ну вот и всё, официально моя жизнь окончена. Сейчас этот придурок перережет мне горло и моё тело никогда не найдут.

— Теперь слушай меня внимательно, — он заходит мне за спину. Прижимает меня к себе — спиной к груди. Я чувствую его сердце — бьётся ровно, спокойно. Он не волнуется. Ему не страшно. Страшно мне.

Одна рука — на моём плече, вторая — с ножом у моего горла.

Холодное лезвие касается кожи. Я чувствую каждый его миллиметр — сталь острая, как бритва. Чувствую, как пульсирует жила у самой поверхности. Чувствую, как по шее течёт что-то тёплое. Кровь?..

— Одно движение, — шепчет он мне в ухо. — Одно неловкое движение — и ты просто перестанешь дышать. Твоя кровь вытечет на эту грязную траву, и никто не успеет даже вызвать скорую. Ты просто исчезнешь. Как не было.

Я не дышу.

— Кричать не надо, — он проводит лезвием по коже — ещё один порез, тонкий, как нитка. — Не надо дёргаться. Стой тихо. Как хорошая девочка. Поняла?

Я киваю. Едва заметно. Боюсь пошевелиться.

— Умница, — он целует меня в висок. Губы — тёплые, влажные. Меня тошнит. — А теперь позовём твоего Ванечку. Посмотрим, как он заплачет.

Он свистит. Громко, пронзительно — так, что закладывает уши.

— Ваня! — кричит он в темноту. — Эй, победитель! Иди сюда! У меня для тебя подарок!

Я зажмуриваюсь.

Пожалуйста. Только не он. Только не сюда. Пусть он уедет. Пусть не слышит. Пусть...

Мотор. Я слышу мотор — знакомый, низкий, с хрипотцой. Не знаю, как Ваня услышал Влада в этом шуме. Может, он просто заметил что меня нет и решил поискать?...

Байк Вани выезжает из-за угла ангара, фара бьёт в темноту, выхватывает нас — меня, Влада, нож у моего горла. Белый свет режет глаза, я щурюсь, но вижу — Ваня тормозит, снимает шлем.

Его лицо — сначала недоумение. Потом страх. Потом холодная, бешеная, ледяная ярость. Я вижу, как его челюсть сжимается, как желваки играют под кожей, как побелели костяшки на руле.

— Аня, — говорит он. Голос ровный, но я слышу — в нём дрожит что-то, чего он не может сдержать.

— Уйди, — кричу я. Голос срывается, ломается. — Ваня, уйди! Пожалуйста! Уезжай!

— Тихо, — Влад прижимает нож сильнее. Лезвие входит в кожу — я чувствую, как оно разрезает, как кровь течёт быстрее, как капли падают на мой свитер. — Не мешай разговору мужчин. Стой смирно.

— Отпусти её, — Ваня делает шаг вперёд. Его руки сжаты в кулаки, всё тело напряжено, как тетива.

— Стой, — Влад не повышает голоса. Спокойный. Слишком спокойный. — Ещё шаг — и я перережу ей горло. Прямо на твоих глазах. Я не шучу. Ты хочешь посмотреть, как она умирает? Хочешь, чтобы её кровь была на твоих руках?

Ваня замирает. Я вижу, как его глаза бегают — по моему лицу, по ножу, по лицу Влада. Он ищет выход. Но не находит.

— Что тебе нужно? — спрашивает Ваня. Голос холодный, как сталь. Но я слышу — он боится. Так же, как я.

— Что мне нужно? — Влад усмехается. — Аня, скажи ему, что мне нужно?

Я молчу. Сжимаю зубы. Не дам ему удовольствия.

— Она моя, — говорит Влад, проводя лезвием по моей шее — от уха до ключицы. Я чувствую, как кожа расступается под сталью, как боль приходит следом — острая, живая. — Была моей до того, как ты появился. И останется моей. Даже если я не буду рядом. Даже если ты будешь трахать её каждую ночь — она всё равно будет думать обо мне. О том, как я держал её. Как целовал. Как она кричала подо мной.

— Заткнись, — Ваня сжимает кулаки так, что костяшки трещат. — Заткнись, тварь.

— А то что? — Влад наклоняет голову, как пёс, который играет с добычей. — Ты что сделаешь? Подойдёшь? Я же сказал — шаг, и она умрёт. Ты хочешь, чтобы она умерла? Ты хочешь носить это на своей совести до конца жизни? Знать, что ты мог спасти её, но не спас?

— Ваня, уходи, — шепчу я. Слёзы текут по щекам, смешиваются с кровью. — Пожалуйста. Он убьёт тебя. Он псих. Он сделает это. Я знаю. Просто уходи.

— Не уйду, — говорит Ваня. Смотрит на меня — в глаза, прямо, не моргая. — Я не брошу тебя, Ань.

— Какая трогательная верность, — Влад цокает языком. — Умилительно. Прямо слёзы наворачиваются.

Он замолкает. Я чувствую, как он думает — шестерёнки в его голове вращаются, перебирают варианты. Он ищет слабое место. Находит.

— Ладно, — говорит он. Улыбается. Хитро. Опасно. Безумно. — Я передумал.

— Что ты задумал? — Ваня напрягается.

— Я хочу не её, — Влад гладит меня по волосам — ласково, как кошку. Меня трясёт от отвращения. — Я хочу твои деньги.

Ваня замирает.

— Что?

— Ты не глухой, — Влад пожимает плечами. — Я хочу твой выигрыш. Пятьдесят тысяч. Те самые, которые ты только что получил.

— Ваня, нет, — говорю я. — Не слушай его. Это не...

— Заткнись, — Влад дёргает меня за волосы — больно, до искр из глаз. Я вскрикиваю. — Ты говоришь, когда тебя спрашивают. А сейчас спрашивают не тебя.

Он смотрит на Ваню. Ждёт.

— Отдашь деньги — я отпущу её, — говорит Влад. — Живую. Целую. Можешь забирать. Не отдашь — я перережу ей горло прямо сейчас. Прямо здесь. И уеду в закат. А ты будешь сидеть над её трупом и думать, стоят ли пятьдесят тысяч её жизни. Стоят ли они того, чтобы держать её в своих объятиях. Стоят ли они того, чтобы смотреть, как она умирает.

— Ваня, не надо, — я плачу. Всхлипываю, как ребёнок. — Это мамины лекарства. Это её жизнь. Не отдавай. Пожалуйста. Я не стою этих денег.

— Заткнись, — говорит Ваня. Мне. Не Владу. Смотрит на меня — зелёные глаза горят в темноте. — Ты стоишь. Ты стоишь больше. Ты стоишь всего.

— Какие нежности, — Влад усмехается. — Ну что, Ваня? Решай. У тебя три секунды. Три. Два. Один...

— Я отдам, — говорит Ваня. — Все. Забирай.

Он расстёгивает молнию на куртке. Запускает руку во внутренний карман. Достаёт конверт трясущимися руками. Белый, плотный, запечатанный. В нём — пятьдесят тысяч. Лекарства для его мамы. Его победа. Его кровь.

— Ваня, не надо, — шепчу я. — Пожалуйста. Не надо.

— Брось на землю, — командует Влад. — Медленно. Чтобы я видел.

Ваня смотрит на конверт. Потом на меня. Потом на Влада.

Бросает.

Конверт падает в мокрую траву. Белый на чёрном. Как гроб.

— Отпускай, — говорит Ваня. Голос — чужой, далёкий, мёртвый.

Влад смотрит на конверт. Потом на Ваню. Потом на меня.

— Бери, — говорит он мне. — Иди к нему. Пока я не передумал.

Он отпускает меня. Толкает вперёд.

Я падаю на колени в грязь. Рядом с конвертом. Рядом с его деньгами. Я не смотрю на них. Я смотрю на Ваню — он стоит, не двигается, ждёт. Его лицо — белое, как мел. Глаза — тёмные, пустые.

— Аня, иди сюда, — говорит он тихо.

Я поднимаюсь. Делаю шаг. Второй. Третий.

— Быстрее, — шепчет он.

Я бегу. Бросаюсь к нему. Он подхватывает меня, прижимает к себе — крепко, до хруста в рёбрах. Зарывается лицом в мои волосы. Дышит — часто, тяжело.

— Ваня, — шепчу я. — Деньги. Мама...

— Замолчи, — говорит он, я слышу в его голосе злость. — Садись, быстрее, — он сажает меня на байк. Сам садится спереди. Заводит мотор.

Я обхватываю его за талию. Прижимаюсь щекой к его спине. Чувствую, как бьётся его сердце — быстро, сильно, испуганно.

— Ваня, — окликает Влад.

Ваня оборачивается.

Влад стоит у стены ангара, нож в руке. На лезвии — моя кровь. Он улыбается. Спокойно. Победно.

— Спасибо за деньги, — говорит он. — И за девушку. Я ещё вернусь за ней. Когда наиграешься — верни Анечку мне.

Он смотрит на нас. Долго. Так долго, что у меня мурашки бегут по спине.

— Увидимся, Анечка, — говорит он тихо. — Мы ещё не закончили. Ты моя. И ты это знаешь.

Ваня выжимает газ. Байк срывается с места.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к нему. Ветер бьёт в лицо, слёзы замерзают на щеках, кровь из порезов капает на его куртку. А конверт с деньгами остаётся лежать в мокрой траве у ног Влада. Белый на чёрном. Как надгробие.