гроза
22. Ваня
Я стою под лестницей, смотрю на её отдаляющийся силуэт, и чувствую, как внутри закипает глухая, беспомощная злость.
Она сказала, что любит меня. Сказала. Я слышал. А потом испугалась и сбежала. Как всегда. Как только становится слишком близко, слишком честно, слишком страшно — она бежит.
Я ударяю кулаком по стене. Бетон глухо отзывается болью в костяшках. Хорошая боль. Настоящая. Она не даёт мне сорваться и побежать за ней.
Звенит звонок. Из аудиторий вываливаются студенты — шумные, голодные. Димка появляется из толпы, хлопает меня по плечу.
— Ты чего такой? — спрашивает он, вглядываясь в моё лицо. — Злой. Напряжённый.
— Не твоё дело, — бросаю я, идя к выходу.
— Вань, — он не отстаёт. — Ты чего? И рука у тебя... — он смотрит на мои костяшки, с которых сошла кожа. — Что случилось?
Я молчу. Иду к выходу из универа. На улице свежо, ветер гонит по асфальту сухие листья. Дима идёт рядом, не задаёт вопросов. Он действительно хороший друг. Знает, когда надо заткнуться.
До общаги мы идём молча. У крыльца он останавливается.
— Ладно, — говорит он. — Я в магазин ещё. Ты давай, отдохни. И руку обработай.
— Ага.
Он уходит. Я поднимаюсь в блок. Темно. Её дверь закрыта. Я не стучу. Не сегодня.
Я завариваю чай, сажусь на кухне, смотрю в окно. Тополя качаются на ветру. Небо затягивает тучами.
Телефон вибрирует. Мама. Зажмуриваюсь, прежде чем принять звонок. Каждый раз надеюсь, что она скажет заветное «я здорова».
— Привет, сынок, — её голос усталый, но тёплый. — Ты как?
— Нормально, мам. А ты?
— Всё хорошо, — она кашляет. Коротко, сухо. — Лекарства помогают. Ты денюжку прислал, я получила. Спасибо тебе, Ванюш.
— Не за что, мам, — отвечаю я, чувствую как сжимается горло от надвигающихся слёз. Держись, держись.
— Ты ешь нормально? Спишь?
— Всё хорошо, мам, не переживай за меня, — повторяю я.
Она молчит. Я знаю, что она не верит. Она всегда знает, когда я вру.
— Вань, — говорит она тихо. — Ты если что — не молчи. Ты у меня один.
— Знаю, мам.
— Я тебя люблю.
— Я тебя тоже, — отвечаю я и сбрасываю, потому что иначе разревусь.
Смотрю на календарь в телефоне. Завтра воскресенье. Гонка. Димка говорил, приз большой — пятьдесят тысяч за первое место. Больше, чем обычно. Я должен быть в форме. Должен выспаться. Должен собраться.
Я иду в свою комнату, встаю на коврик, который купил специально чтобы заниматься.
Отжимания. Раз. Два. Три. Сорок. Пятьдесят. Тело горит, мышцы кричат, но я не останавливаюсь. Хорошо. Когда тело болит — голова молчит.
Потом приседания. Потом пресс. Я тренируюсь до тех пор, пока не перестаю чувствовать что-либо, кроме усталости.
Потом душ. Потом — кровать.
Слышу — дверь открывается. Её шаги в коридоре. Я закрываю глаза и притворяюсь спящим.
Боюсь увидеть её. Боюсь, что она скажет что-то, от чего мне станет больно. Опять.
Я просыпаюсь от того, что небо разрывает пополам.
Гром — такой сильный, что дрожат стёкла в окне. Молния бьёт где-то рядом — комната на секунду становится белой, а потом снова тонет в темноте.
Дождь. Ливень. Вода хлещет по крыше, по стенам, по стеклу. Я смотрю в потолок, считаю гром.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.
Седьмой — самый близкий. Я чувствую вибрацию в груди.
И вдруг я слышу — скрипнула дверь.
Я поворачиваю голову.
В проёме — она. Аня. В своей длинной серой футболке, босиком, волосы растрёпаны. Её лицо бледное, глаза расширены. Она со всей силы сжимает край футболки пальцами.
— Что случилось? — спрашиваю я. Голос хриплый со сна.
Она мнётся. Смотрит в пол. Потом поднимает глаза.
— Гроза, — говорит она тихо. — Я боюсь грозы. Можно... можно я посижу у тебя?
Я смотрю на неё. На её лицо, на котором написана борьба — между гордостью и страхом. Ей тяжело. Я вижу. Она не умеет просить, не умеет быть слабой. Но сейчас она здесь. Пришла сама. И это осознание заставляет меня улыбнуться.
Я молча отодвигаюсь к стене, освобождая ей место на кровати.
Она садится на край — прямо, напряжённо, как на иголках. Обхватывает колени руками, смотрит в окно, за которым беснуется ливень.
— Ты не спишь? — спрашивает она, не глядя на меня.
— Теперь нет, — отвечаю я.
Молчим. Гром гремит снова. Она вздрагивает. Пальцы сжимаются на коленях.
— Я не боюсь, — говорит она. Словно убеждает себя.
— Я и не спрашивал.
Она поворачивается ко мне. В её глазах — привычная злость, та самая, которая стала для меня почти родной.
— Ты мог бы быть повежливее, — шипит она. — Я к тебе пришла, между прочим.
— Я не звал.
— Ты...
— Аня, — я перебиваю её. — Ты пришла ко мне посреди ночи, потому что боишься грозы. И теперь мы ругаемся, потому что ты не умеешь просто сидеть молча. Тебе обязательно превращать всё в войну?
— Я не...
— Врёшь, — я поворачиваюсь к ней лицом. — Ты всегда врёшь. Сказала, что любишь меня, а потом сбежала. Сказала, что боишься грозы, а теперь делаешь вид, что это не так. Ты боишься. И это нормально. Я тоже боюсь. Но я хотя бы не сбегаю.
— Ты не понимаешь, — она смотрит на меня. В её глазах блестят слёзы — непролитые, горькие. — Я не умею... я не умею быть с кем-то. Я всегда одна. И когда кто-то становится близко, я...
— Что?
— Я боюсь, что он уйдёт, — шепчет она. — Что я останусь. Как тогда. С мамой. С папой. С Владом. Все уходят. А я остаюсь.
Я смотрю на неё. На её тёмные глаза, на дрожащие губы, на пальцы, которые вцепились в край футболки.
— Я никуда не уйду, — говорю я.
— Ты не можешь этого знать.
— Могу, — я придвигаюсь ближе. — Потому что я тоже боюсь. Но я всё равно здесь.
Она смотрит на меня. Долго. В полумраке, под раскаты грома.
— Ты козёл, — шепчет она.
— А ты психичка, — отвечаю я, на что она улыбается.
Гром гремит снова — далеко, глухо, как будто буря уходит. Дождь всё ещё бьёт по стёклам, но уже не так яростно.
Я смотрю на её губы. Они чуть приоткрыты, влажные, она облизывает их нервно, неосознанно. Она даже не знает, что делает это. Или знает.
— Ань, — говорю я тихо.
— Ммм?
— Иди сюда.
Я не жду. Я протягиваю руку, касаюсь её подбородка, поворачиваю её лицо к себе. Она не сопротивляется. Смотрит на меня — сверху вниз, тёмные глаза расширены, в них отражаются вспышки молний за окном.
Я приподнимаюсь на локте, чтобы быть ближе к ней.
Медленно. Очень медленно. Давая ей время отстраниться, если она захочет.
Она не отстраняется.
Я касаюсь её губ своими.
Сначала — легонько, почти невесомо. Она замирает. Я чувствую, как её дыхание перехватывает, как её пальцы сжимают край футболки.
Я углубляю поцелуй. Медленно, осторожно, как будто боюсь её спугнуть.
Она отвечает.
Её губы раскрываются, я чувствую её язык — робкий, неуверенный, дрожащий. Моя рука скользит с её подбородка на затылок, пальцы запутываются в её волосах. Она пахнет яблоком. Всегда яблоком.
Я толкаю её назад.
Она падает на подушку — мягко, беззвучно. Я нависаю сверху, опираясь на локти. Между нами — сантиметры, если не меньше. Я чувствую её дыхание на своём лице — частое, горячее.
Её волосы разметались по белой наволочке — тёмные, влажные у висков. Футболка задралась, открывая светлые бедра и живот. Она не пытается поправить. Только смотрит на меня снизу вверх.
Я провожу пальцем по её щеке — от виска к подбородку. Она вздрагивает, но не отворачивается.
— Ты красивая, — говорю я.
— Врёшь, — шепчет она.
— Никогда не врал.
Я целую её снова. Долго. Глубоко. Чувствую, как её руки поднимаются, обхватывают мою шею, пальцы запутываются в моих волосах. Она притягивает меня ближе — как будто я могу быть ещё ближе.
Я целую уголок её губ, скулу, ямочку под ухом. Она выдыхает — тихо, со стоном. Её пальцы сжимаются у меня на затылке.
— Ваня, — шепчет она.
— Что?
— Ничего, — она поворачивает голову, ловит мои губы. — Просто... не останавливайся.
Я не останавливаюсь.
Гром гремит где-то далеко. Дождь стихает. А я целую её, и каждая секунда — как вечность. Короткая, прекрасная вечность, которую я запомню навсегда.