что я сделал не так?
18. Ваня
Я не помню, когда уснул.
Помню только, как гладил её по спине, как чувствовал, что её дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее. Она перестала дрожать. Она уснула. Прямо так — свернувшись клубком, прижавшись щекой к моей груди, в моих руках.
Я сидел, смотрел на неё. На её лицо — бледное, с мокрыми дорожками от слёз, с тёмными кругами под глазами. На её ресницы — влажные, слипшиеся. На её губы — приоткрытые, тихо дышащие.
Она боится. По-настоящему. Не меня. Не ссор с соседом. Не оценок. А того, что её убьют. Какой-то мужак, который считает, что имеет на это право.
Я чувствовал, как внутри закипает злость. Не на неё. На того, кто сделал ей больно. На того, кто заставил её бояться так, что она просыпается с криком.
Я никогда не видел её такой. Моя Аня — злая, колючая, с острым языком и тёмными глазами, которые мечут молнии. А тут — маленькая, сжавшаяся, дрожащая.
Я прижал её крепче. Поцеловал в макушку — сам не заметил как. Волосы пахли яблоком. Всё тем же блядским яблоком, которое я ненавидел в первую неделю. А теперь — нет. Теперь это пахло домом.
Но наступило утро. Будильник. Резкий, противный звук режет тишину.
Я открываю глаза — и не понимаю, где я. Чужая комната, чужой потолок, бледно-зелёные стены. Рядом — тепло. Она. Аня.
Она лежит, всё ещё свернувшись на моей груди. Её рука на моём плече. Моя рука — у неё на талии. Я чувствую, как она дышит — ровно, спокойно. Как её сердце бьётся — медленно, размеренно.
Я смотрю на неё. Сонную. Беззащитную. И мне хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался.
Будильник орёт. Она дёргается, открывает глаза. Смотрит на меня. На себя. На наши руки.
Я жду. Улыбки. Слова. Чего-нибудь.
Она садится. Быстро, резко. Отодвигается от меня, как от огня. Натягивает одеяло на плечи, хотя на ней футболка и шорты.
— Чёрт, — говорит она. Голос хриплый со сна, но жёсткий. — Прости. Это ничего не значит.
— Что? — я не понимаю.
— Это. Вчера. Сейчас. — Она не смотрит на меня. Смотрит в стену. — Мы просто соседи. Через две недели я съеду. И всё вернётся на свои места.
Она встаёт с кровати. Идёт к двери. Останавливается, не оборачиваясь.
— Спасибо, что был рядом, — говорит она тихо. — Но не надо.
И выходит.
Я сижу на её кровати. Смотрю на дверь, которая закрылась за ней. Слышу, как она идёт в ванную. Щёлкает щеколда.
Она сказала «ничего не значит».
Врёт.
Я знаю, что врёт. Я чувствовал, как она прижималась ко мне. Как её руки искали мои. Как она прошептала «не уходи».
Но она ушла. Первая.
Я встаю. Иду к себе. Закрываю дверь. Смотрю на свою кровать — пустую, холодную, чужую.
Она съедет. Через две недели. Её комната высохнет, или её отремонтируют, или Валентина Павловна найдёт ей другое место. И она уйдёт.
Я не хочу, чтобы она уходила.
Я не хочу, чтобы она уходила.
Я не хочу, чтобы она уходила.
Я повторяю это про себя, как молитву. Но не говорю вслух. Потому что кто я такой, чтобы просить её остаться?
Университет. Коридор. Я стою у окна, смотрю на серое небо. Димка подходит, хлопает по плечу.
— Ты какой-то убитый, — говорит он. — Опять не спал?
— Спал, — отвечаю я. — Немного.
— Соседка достала?
Я молчу. Потом говорю:
— Вчера отец приходил.
Димка замирает. Он знает про отца — я рассказывал ему на первом курсе, когда мы напились после зачётов. Что отец ушёл, когда мне было пять. Что мама работала на двух работах. Что я не видел его почти пятнадцать лет.
— Приходил? — переспрашивает Димка. — И что?
— Я выгнал его.
Димка смотрит на меня. Я жду, что он скажет что-то типа «правильно, он козёл». Но он говорит другое.
— Вань, — он понижает голос. — Я понимаю, что ты злишься. Но он всё-таки отец. Живой. Это лучше, чем никакой.
— Ты не знаешь, о чём говоришь.
— Знаю, — Димка смотрит на меня серьёзно. — Мой умер, когда мне было десять. Я бы многое отдал, чтобы он просто пришёл. Поговорил. Посмотрел на меня.
Я молчу. Потому что не знаю, что ответить.
— Ладно, — Димка вздыхает. — Делай как знаешь. Но подумай.
Он уходит, а я остаюсь у окна.
Думать. Я не хочу думать. Ни об отце. Ни о том, что Аня съедет. Ни о том, что моя жизнь — это сплошная череда людей, которые приходят и уходят.
Я иду по коридору. Высматриваю её. Матфак, первый этаж. Я вижу её — она сидит на подоконнике, читает что-то в телефоне. Я останавливаюсь за углом, смотрю на неё.
Она не замечает меня. И это хорошо. И одновременно плохо.
Я смотрю на её профиль — острый нос, тёмные волосы, собранные в хвост. Она кусает губу — задумалась. И я улыбаюсь. Сам не знаю чему.
Обед. Столовая. Очередь большая, как всегда. Я стою почти у витрины, беру поднос, суп, компот.
И вдруг вижу.
Торт. «Прага». Последний кусок. Тот самый, который я у неё забрал в прошлый раз.
Я смотрю на торт. Потом оглядываюсь.
Она стоит в конце очереди. Не видит меня. Листает телефон. У неё сегодня было две пары, я знаю — я проверил расписание матфака на первом этаже.
Она выглядит уставшей. Под глазами — тени. Волосы собраны небрежно, хвост на боку. Она не спала. Как и я.
Я беру торт. Кладу его на свой поднос.
После обеда подхожу к ней, она сидит за столиком у окна — одна, как всегда, с супом и компотом.
Я ставлю торт перед ней, на что Аня поднимает на меня глаза.
— Что это? — спрашивает. Голос настороженный, колючий.
— Торт, — говорю я. — «Прага». Ты же его любишь.
Я улыбаюсь — мягко, как умею только когда не притворяюсь. Она смотрит на меня. Потом на торт. Потом снова на меня.
— Спасибо, — говорит она. Но в голосе — не благодарность. Злость. Холодная, глухая, которую она не может спрятать.
Я не понимаю.
— Ты чего? — спрашиваю я. — Я же просто...
— Ничего, — перебивает она. — Спасибо за торт.
Она отодвигает тарелку с тортом в сторону. Не ест. Смотрит в окно.
Я стою, как идиот. С подносом в руках. С чувством, что сделал что-то не так, но не понимаю, что именно.
— Ань, — говорю я тихо.
— Иди, Ваня, — отвечает она, не глядя. — Тебя друг ждёт.
Я смотрю на неё несколько секунд. На её профиль. На торт, который она не ест. На её пальцы, которые сжимают вилку так, что побелели костяшки.
Я ухожу.
Не потому, что не хочу остаться. Потому что она меня выгнала.
Снова.
Димка стоит у выхода, смотрит на моё грустное лицо.
— Не получилось? — спрашивает он.
— Не знаю, — я смотрю в пол, подходя к нему. — Я принёс ей торт. Она сказала спасибо. Но как-то... зло.
— Может, у неё ПМС? — предполагает Димка.
— Нет, не в этом дело.
Я смотрю в её сторону через весь зал. Она сидит, всё так же глядя в окно. Торт стоит нетронутый.
Что я сделал не так? Я хотел как лучше. Я хотел, чтобы она улыбнулась. Чтобы посмотрела на меня, как вчера ночью — беззащитно, доверчиво.
А она смотрит так, будто я предал её.
Я не понимаю.
Я никогда ничего не понимаю в этих ваших девчонках.