я хочу тебя узнать поближе
20. Ваня
Я не ожидал.
Честно. Я думал, она ударит меня. Или развернётся и уйдёт, хлопнув дверью. Или скажет что-то такое, от чего я захочу провалиться сквозь землю.
Я не ожидал, что она подойдёт.
Не ожидал, что её пальцы коснутся моих щёк — горячие, чуть дрожащие.
Не ожидал, что она сама меня поцелует.
Я застыл на секунду. Потому что мой мозг отказывался верить.
Аня. Моя Аня.
Та, которая ненавидит меня. Которая называет козлом. Которая кинула мою зубную щётку в чертов унитаз. Она стояла на цыпочках, прижималась ко мне всем телом и целовала так, будто я — воздух, без которого она задыхается.
А потом мозг отключился окончательно.
Мои руки сами нашли её талию — тонкую, гибкую, горячую даже через ткань свитера. Я прижал её к себе — сильно, может, слишком сильно. Но она не отстранилась. Наоборот — её пальцы запутались в моих волосах, и она притянула меня ближе, как будто я мог быть ещё ближе.
Я толкнул её назад, к стене. Не специально — просто ноги сами понесли. Она слегка ударилась лопатками о холодную штукатурку, но даже не вздрогнула. Только выдохнула мне в губы — коротко, со стоном.
Я подхватил её под бёдра.
Она лёгкая. Слишком лёгкая. Я поднял её, прижал к стене, и она обвила ногами мою талию — сама, без подсказки, будто мы делали так сотню раз. Её пальцы вцепились мне в плечи, её бёдра сжимали меня так, что у темнело в глазах.
Я целовал её. Снова. И снова. И не мог остановиться.
Она оторвалась первой.
— Я всё равно тебя ненавижу, — прошептала она. Губы припухшие, глаза блестят. Смотрит на меня — зло, отчаянно, и в этом взгляде столько всего, что я не могу прочитать.
Я улыбнулся.
— Врёшь, — сказал я.
Потому что знал. Потому что чувствовал, как её сердце колотится о мою грудь. Потому что видел, как её пальцы сжимают мою футболку, будто она боится отпустить.
Я посадил её на кухонный стол — прямо на холодную столешницу. Она не возражала.
Встал между её коленей. Мои руки на её бёдрах. Её руки у меня на груди. Мы дышали одинаково — часто, тяжело.
Я наклонился к её шее.
Поцеловал — сначала легонько, в ямочку под ухом. Она вздрогнула. Потом чуть ниже — поцелуй, потом ещё один, потом я провёл губами по её ключице, и она выгнулась, запрокинула голову, пальцы вцепились мне в плечи.
— Ваня, — выдохнула она. Это было похоже на молитву.
Я целовал её шею — медленно, смакуя. Чувствовал, как бьётся её пульс под губами. Как она дрожит. Как её дыхание сбивается.
Она хотела меня. Я это видел. В её глазах, в её пальцах, которые уже не толкали меня, а притягивали. В том, как она подавалась вперёд, прижимаясь ближе.
Я отстранился.
— Тише, — сказал я, глядя ей в глаза. — Ты же говоришь, что ненавидишь меня.
Она замерла. В её взгляде промелькнуло что-то — смущение, злость, стыд.
Она ударила меня в грудь.
Не сильно. Так — символически, чтобы показать, что я перешёл границу. Но её руки всё ещё лежали на моей футболке, и она не убирала их.
— Козёл, — сказала она. Но в голосе не было злости. Только смущение — тёплое, красное, которое разлилось по её щекам.
Я усмехнулся.
Наклонился и поцеловал её. Легко. Почти невесомо. Просто чтобы она знала — я не издеваюсь. Я просто жду.
— Успокоилась? — спросил я, отстранившись.
Она отвела глаза. Смотрела куда-то мне в плечо, в стену, в потолок. Только не на меня.
— Успокоилась, — буркнула она.
Я сжал её бёдра чуть сильнее. Просто потому что мог.
— Тогда давай поедим, — сказал я. — Я пасту приготовил.
Она села за стол. Я поставил перед ней тарелку — спагетти с томатным соусом, базилик, пармезан сверху. Она смотрела на еду, потом на меня, потом снова на еду.
— Ты умеешь готовить? — спросила она с подозрением.
— А ты думала, я только яичницу могу?
Она не ответила, закатила глаза. Намотала на вилку спагетти, осторожно поднесла ко рту. Прожевала и, кивнув, сказала:
— Вкусно.
И это было лучше любой похвалы.
Я сел напротив. Мы ели молча — но не враждебно. Устало. Спокойно. Как будто война наконец закончилась. Или хотя бы объявили временное перемирие.
Она отодвинула пустую тарелку. Посмотрела на меня. Я видел — она хочет что-то спросить, но не решается.
— Вань, — сказала она наконец.
— Мм?
— Почему ты пропадал? Прогуливал пары?
Я замер с вилкой в руке.
— Я не прогуливал, — сказал я осторожно.
— Я слышала, как преподаватели говорили. Что ты не ходишь. И ты сам сказал, что работал. — Она смотрела на меня в упор. — Что за работа?
Я отложил вилку. Посмотрел в окно. Тополя. Серое небо. Внутри — привычное желание спрятаться, сказать «не твоё дело».
Но она не враг.
Она та, кто держал меня за руку. Кто сказал «не уходи». Кто поцеловал меня сама.
— Я иногда работаю грузчиком, — сказал я. — На складе. Ночные смены.
Она молчала.
— И гоняю на мотоцикле. По ночам. На деньги.
Её глаза расширились.
— Гоняешь? Как... как в том фильме? Уличные гонки?
— Типа того, — я усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Заброшенный аэродром за городом. Собираемся по выходным. Ставки делаем. Кто первый — забирает деньги.
— Это опасно... для дебилов,— сказала она тихо.
— Опасно, — согласился я, проигнорировав её последнюю фразу. — Но платят хорошо.
— Зачем тебе деньги? У тебя же стипендия, должно хватать.
Я сжал челюсть. Посмотрел на неё. На её тёмные глаза, в которых не было осуждения. Только вопрос.
— Мама болеет, — сказал я. — Сердце. Лекарства дорогие. Пенсии не хватает. А я... я единственный, кто может помочь.
Она молчала долго. Так долго, что я уже пожалел, что сказал.
Потом она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей.
— Прости, — сказала она. — Я не знала.
— Ты не должна была знать, — я посмотрел на наши руки. Её пальцы — тонкие, холодные. Мои — грубые, в царапинах. — Я не хотел, чтобы ты думала, что я... что я просто прогуливаю и пью.
— Я так и думала, — она опустила глаза. — Думала, что ты безответственный. Что тебе плевать на учёбу. А ты...
— А я просто выживаю, — закончил я за неё.
Она кивнула.
Я перевернул ладонь и сжал её пальцы. Она не отдёрнула. Я выдохнул. Горько.
— Отец приходил вчера.
Она подняла голову.
— Что?.. Как?..
— Так. Стоял у двери. Сказал, что он мой отец. Что хочет поговорить.
— И что ты?
— Выгнал, — я посмотрел в окно. — Сказал, чтобы убирался. Что он мне не нужен.
Она молчала. Ждала.
— Его не было пятнадцать лет, — сказал я. Голос дрогнул — я ненавижу, когда это происходит. — Он ушёл, когда мне было пять. Оставил маму одну. Без денег, без работы, с ребёнком на руках. Она работала на двух работах. А он... он где-то шлялся. Нашёл меня только сейчас. Зачем — не знаю. Может, денег просить. Может, совесть замучила.
— А может, он правда хочет наладить отношения, — тихо сказала Аня.
— Не надо, — я посмотрел на неё. — Не надо за него заступаться.
— Я не заступаюсь, — она сжала мою руку. — Я просто... мой отец тоже ведь ушёл. Когда мне было семь. Я его почти не помню. Но иногда я думаю — а вдруг он вернётся? Вдруг ему правда жаль? И я не знаю, что бы я сделала.
— Ты бы простила? — спросил я.
— Не знаю, — она покачала головой. — Но, наверное, выслушала бы для начала.
Я замолчал. Смотрел на наши руки — переплетённые пальцы, её светлую кожу и мою чуть тёмную, в шрамах и мозолях.
— А твоя мама знает, что ты... ну... гоняешь? — спросила она.
— Нет, — я усмехнулся. — Думает, что я подрабатываю в кофейне.
— А грузчиком?
— Тоже нет.
Она покачала головой. Но ничего не сказала.
— А ты? — спросил я. — Почему ты такая... колючая?
Она подняла бровь, усмехнулась.
— Колючая?
— Ну, — я улыбнулся. — Ты злая, циничная, вечно огрызаешься. Я сначала думал, что ты просто стерва.
— А теперь? — в её голосе появились знакомые колючки.
— А теперь думаю, что ты просто боишься, — сказал я. — Как я. Боишься, что кто-то сделает больно. Поэтому нападаешь первой.
Она смотрела на меня долго. Потом отвела глаза.
— Может быть, — сказала она тихо.
Мы сидели на кухне, держались за руки и молчали. Я чувствовал её пальцы — холодные, тонкие. Мне хотелось согреть их.
— Расскажи ещё что-нибудь, — попросила она. — О себе. О маме. О том, какой ты был в детстве.
— Зачем? — спросил я.
— Потому что я хочу тебя узнать поближе, — сказала она просто.
Я посмотрел на неё. На её тёмные глаза, на растрёпанные волосы, на губы, которые ещё хранили следы моих поцелуев.
— Я был тихим, — сказал я. — В школе меня не замечали. Пока я не начал драться.
— Драться?
— Защищал одну девочку. Её обижали старшеклассники. Я влез. Мне разбили нос, конечно. Но зато её больше не трогали.
Она смотрела на меня — удивлённо, как будто видела впервые.
— А потом?
— А потом я понял, что драться — это единственный способ, чтобы тебя уважали, — я пожал плечами. — Глупо, да?
— Не глупо, — она сжала мою руку. — Ты просто... ты всегда защищаешь других. Меня — от Круглова. Маму — деньгами. Ту девочку — кулаками. А себя кто защитит?
Я не знал, что ответить.
— Я сам, — сказал я наконец.
Она покачала головой, явно не согласившись с моим ответом. Её вопрос и правда поставил меня в тупик. Кто защитит меня? Дима? Она?
Плевать. Я и сам себя могу прекрасно защитить. Главное, чтобы она была рядом.