пропажа
13. Аня
Он уходит в свою комнату, и я остаюсь в коридоре одна.
Я смотрю на закрытую дверь и чувствую, как внутри всё кипит. Не от злости — от чего-то другого. От того, что он почти поцеловал меня. От того, что я почти позволила. От того, что его мама позвонила в самый неподходящий момент, и я увидела его лицо — бледное, разбитое, с глазами, которые вдруг стали чужими.
Он сказал «нормально». Соврал.
Я стою у своей двери, сжимая кулаки. Потом делаю шаг к его комнате. Потом ещё один.
Стучу.
— Ваня.
Тишина.
— Вань, открой.
Ничего.
Я толкаю дверь — не заперто. Открываю. Он сидит на кровати, лицом к стене, плечи напряжены. Не оборачивается.
— Уйди, — говорит он. Голос глухой, как из-под воды.
— Что случилось?
Не знаю, какое мне дело. Но не могу оставить его в таком состоянии.
— Не твоё дело.
— Ваня...
— Я сказал — не твоё дело! — он резко поворачивается. Я вижу его лицо — красные глаза, опухшие веки. Он плакал. Мой циничный, накаченный, высокомерный сосед плакал. — Ты кто такая? Соседка временная? Какое тебе дело до меня?
Он встаёт, делает шаг ко мне. Я не отступаю.
— Я просто хочу помочь, — говорю я.
— А я не хочу твоей помощи! — он почти кричит. Голос срывается — я никогда не слышала его таким. — Иди в свою комнату, закрой дверь и забудь, что я вообще существую. Поняла? Забудь!
Он хватает меня за плечо — не больно, но жёстко — и буквально выталкивает в коридор. Дверь захлопывается перед моим носом.
Я стою, глядя на серую обшарпанную дверь, и чувствую, как внутри поднимается злость. Такая же огромная, как его. Он не хочет помощи? Ну и пожалуйста. Плевать. Мне плевать.
Я иду к себе, закрываю дверь и ложусь на кровать.
Но не сплю.
Долго смотрю в потолок и думаю о его глазах. Красных, опухших. О том, как он сказал «забудь, что я существую».
Очень умно, Ваня, но я тебя разочарую. Не получится забыть, что ты существуешь.
Утро. Среда.
Я выхожу на кухню — его нет. Дверь в его комнату закрыта. Я не стучу. Не моё дело.
Завариваю чай, пью в тишине. Иду на пары одна.
В коридоре университета я ловлю себя на том, что смотрю по сторонам. Высматриваю кожанку, высокий рост, русые волосы. Его нет. На перемене я специально прохожу мимо аудиторий, где у второкурсников пары. Не нахожу.
Я стою у автомата с кофе, когда мимо проходят два преподавателя. Круглов и Соболев. Они не замечают меня.
— Бессмертных сегодня опять не пришёл, — говорит Соболев.
— Прогуливает? — Круглов хмыкает. — Скажи, чтобы не выёживался.
— Может, дела какие, — Соболев пожимает плечами. — Молодёжь сейчас странная.
Они уходят. Я стою с пустым стаканчиком и сжимаю его так, что пластик хрустит.
Он прогуливает. После того звонка от мамы. После того, как он плакал.
Я разворачиваюсь и иду на свою пару. Не моё дело. Он сам сказал. Забудь, что я существую.
Я стараюсь забыть.
Вечер. Я возвращаюсь в блок.
Темно. Его дверь закрыта. Я подхожу, прислушиваюсь — тишина. Может, спит. Может, его нет.
Я иду на кухню, включаю свет. Грею в микроволновке ужин — себе, одну порцию. Ем в тишине, смотрю в окно на тополя.
Его нет. Уже несколько часов. Я даже проверила, дверь в его комнату не заперта. Я заглянула, но там пусто. В глубине души я надеялась, что он просто весь день сидит на кровати.
Я возвращаюсь к себе. Сажусь на кровать, обхватываю колени руками.
Где он? С друзьями? Гуляет? Уехал к маме?
Я не знаю. У меня нет его номера. Мы живём в одной квартире две недели, а я даже не могу ему написать. Только ждать. Стучать в закрытую дверь и слышать «не твоё дело».
Я ложусь. Не сплю.
Смотрю в потолок. Думаю о нём.
Влюблена? Нет. Не может быть. Я его ненавижу. Он козёл, который выключал свет, который называл меня психичкой, который видел меня в полотенце с мыльной головой. Он высокомерный, циничный, невыносимый.
Но он заступился за меня перед Кругловым. Поставил на кон свою пятёрку. Сказал «я ручаюсь за неё». Смотрел на меня так, будто я что-то значу.
Нет. Не влюблена. Просто переживаю. Как человек. Как соседка. Как...
Я закрываю глаза. Не сплю.
Когда открываю глаза, часы показывают час ночи.
Я слышу — дверь блока открывается.
Шаги. Тяжёлые, медленные, не такие, как обычно. Он включает свет в коридоре — яркий, безжалостный, я вижу эту полоску света.
Я вскакиваю. На мне та же длинная серая футболка, в которой я сплю. Волосы растрёпаны.
Выхожу в коридор.
Он стоит, прислонившись плечом к стене, пытается снять кожанку. Не может — руки дрожат или не слушаются. Лицо бледное, под глазами — синяки, будто он не спал несколько суток. Футболка под курткой тёмная от пота. От него пахнет потом, какой-то химией. И ещё — чуть-чуть, едва уловимо — алкоголем.
Но он не пьяный. Я вижу. Пьяные так не выглядят. Он просто выдохшийся. До предела. До края.
— Ты где был? — спрашиваю я.
Он поднимает голову. Смотрит на меня мутными, уставшими глазами.
— Работал, — говорит. Голос севший, почти беззвучный.
— В час ночи?
— Смена до двенадцати. Потом добирался.
Я смотрю на него. На грязную футболку, на руки — я замечаю, что бинта уже нет, есть только свежие ссадины и синяки. Лицо — серое, измождённое.
— Ты работаешь... грузчиком? — догадываюсь я.
Он не отвечает. Просто смотрит на меня устало, как будто даже на кивок нет сил.
— Ваня, — говорю я. Голос уже не злой. — Ты почему не сказал?
— А тебе какое дело? — бормочет он, пытаясь стянуть куртку. Не получается.
Я подхожу, беру его за рукав, помогаю. Молча. Он не сопротивляется. Куртка падает на пол. Футболка под ней — серая от пыли, мокрая на спине.
Он делает шаг к своей комнате, но нога подкашивается — он хватается за косяк, едва не падает.
Я бросаюсь вперёд, подхватываю его под руку. Он тяжёлый. Мёртвый груз. Но я держу.
— Идиот, — говорю я, закидывая его руку себе на плечо. — Ты вообще ел сегодня?
— Не помню, — бормочет он.
— Козёл.
Я тащу его в комнату. Кое-как, шатаясь, почти волоком. Он не помогает — просто идёт, куда я веду, как зомби. Я толкаю дверь ногой, завожу его внутрь, валю на кровать.
Он падает на спину, закрывает глаза.
— Не засыпай, — говорю я, трясу его за плечо. — Ваня. Сними обувь хотя бы.
— Сама сними, — бормочет он.
Я сжимаю зубы. Наклоняюсь, стягиваю с него тяжёлые ботинки — один, второй. Он не шевелится.
— Ваня.
— Ммм.
— Раздевайся. Поспишь в мокрой футболке — заболеешь, — говорю я и пытаюсь поднять его спину, чтобы снять с него футболу.
— Ты меня раздеваешь, — бормочет он. Губы почти не двигаются. — Мечта.
— Ваня!
Он открывает один глаз. Смотрит на меня. Улыбается — нет, не пьяно, просто устало, до кости, до изнеможения. И вдруг тянет мою руку к себе. Сжимает мою ладонь.
Его пальцы горячие, шершавые, в каких-то царапинах. Сильные, но сейчас — слабые, почти детские. Он сжимает так, будто я — единственное тёплое место в этом мире.
— Не уходи, — говорит он. Шёпотом.
Сердце пропускает удар. Я смотрю на его лицо — уставшее, бледное, но вдруг ставшее беззащитным. Он закрыл глаза, дыхание выравнивается.
Он засыпает. Прямо так. В грязной футболке, в джинсах, сжимая мою руку.
Я стою, не двигаясь. Чувствую тепло его ладони. Оно разливается по моей руке, поднимается выше, к сердцу. Мне тепло. И страшно. И зло. И ещё что-то — то, что я не хочу называть.
Он работал. Всю ночь. Таскал ящики, наверное.
Почему? Зачем ему деньги? Он что, должен кому-то? Или маме помогает?
Он сказал «не твоё дело». И он прав. Не моё.
Но почему мне так больно это слышать?
Я выдёргиваю руку. Он не просыпается. Я смотрю на него — спящего, уставшего, разбитого. Потом наклоняюсь, натягиваю одеяло. Он даже не шевелится.
Выхожу из его комнаты, закрываю дверь.
Иду к себе. Хожу кругами — от стены к стене, от стола к кровати. Руки дрожат. В голове — его голос: «не уходи». Его пальцы, сжимающие мою ладонь.
— Нет, — говорю я вслух. — Нет, нет, нет.
Я не влюблена. Я просто переживаю. Просто соседка. Просто человек. Он работал, я волновалась — нормально.
Не влюблена.
Мне нужно успокоиться.
Иду в ванную. Включаю свет. Смотрю на себя в зеркало — растрёпанная, красные пятна на щеках, глаза блестят. Я умываюсь холодной водой. Раз. Второй. Третий.
Вытираюсь полотенцем.
И тут я замечаю.
Зубная щётка.
Его. Чёрная, с синей полоской. Она лежит не в стаканчике, где положено, а на краю раковины. Он снова не поставил её на место. Снова.
В тот вечер, когда он выключил свет, я терпела. Когда он поставил пароль — я терпела. Сегодня он пропал, ввалился в час ночи, разбудил меня, а потом уснул, сжимая мою руку и говоря «не уходи».
Я смотрю на щётку несколько секунд.
Потом медленно беру её в руку.
Открываю крышку унитаза. Бросаю.
Щётка падает в воду — бульк, и круги расходятся по гладкой поверхности. Я смотрю, как она тонет. Чёрная ручка, синяя полоска. Медленно, нехотя.
— Не уходи, — передразниваю я его, глядя на щётку в унитазе. — Козёл.
Я закрываю крышку. Мою руки с мылом. Три раза.
Возвращаюсь в свою комнату, ложусь на кровать и смотрю в потолок.
Руки всё ещё дрожат.
Но уже не от злости.