телефонный звонок
12. Ваня
Я мою посуду дольше, чем нужно.
Губка скользит по тарелкам, по сковородке, по бокалам, которые мы сегодня впервые использовали вместе. Я тру их так, будто от этого зависит моя жизнь. Потому что если я остановлюсь — я пойду к ней. В её комнату. Сяду рядом. Скажу что-то, что нельзя будет забрать обратно.
Она назвала меня «Вань». Я заметил. Она сказала «спокойной ночи» не как врагу. Как... другу? Как кому-то, кто остаётся в её мыслях после того, как закрывается дверь.
Я вытираю руки, вешаю полотенце. Иду в коридор. Останавливаюсь у её двери. Слышу — за ней тихо. Музыки нет. Она не спит — я чувствую. Она просто сидит и смотрит в потолок. Как я.
Иди к себе, Ваня. Иди. Сейчас. Пока не наделал глупостей.
Я иду к себе. Закрываю дверь. Сажусь на кровать и смотрю в потолок.
Не идёт.
Ни учёба. Ни сон. Ничто не идёт, кроме мыслей о ней. О том, как она улыбалась сегодня. Как смотрела на меня из-под ресниц. Как сказала «мы с тобой похожи».
Да, мы определенно похожи. В этом и проблема.
Я ложусь, закрываю глаза. Но сон не приходит.
Утро. Вторник.
Я встаю поздно — проспал будильник. На кухне уже пахнет кофе. Она сидит за столом, пьёт из своей любимой кружки, в наушниках. Замечает меня, кивает, не вынимая наушников.
Я завариваю чай. Мы молчим. Но молчание — не враждебное. Просто утро. Просто оба не выспались.
Она уходит на пары раньше. Я остаюсь один.
День тянется как резина. Я сижу на лекциях, не слушаю. Димка что-то говорит про мотоциклы, я киваю, не вникая. В голове — она. Её улыбка вчера вечером. Её пальцы, когда она накладывала лазанью.
К вечеру я возвращаюсь в блок раньше неё. Решаю приготовить ужин — сам, впервые за долгое время. Картошка с мясом, простое, сытное. Хочу сделать сюрприз. Может, она тоже скажет «спасибо». Может, снова улыбнётся.
Она заходит, когда я уже заканчиваю. Скидывает рюкзак у двери, заглядывает на кухню. Видит меня у плиты, и её лицо... не радостное. Хмурое, злое.
— Ты готовишь? — спрашивает она, заходя на кухню. В голосе — холодное удивление.
— Видно же, — отвечаю я, помешивая картошку, даже не поворачиваясь.
— Я думала, мы договорились. Вчера ты мыл посуду, сегодня я готовлю.
— Я не хочу есть то, что ты приготовишь, — вырывается у меня. Раньше, чем я успеваю подумать. Я хотел сказать что-то другое. Что я просто решил помочь. Что не хочу, чтобы она каждый день стояла у плиты, уставшая после пар. Но слова звучат иначе. Грубо. По-козлиному.
Она замирает. Я чувствую её взгляд на своей спине.
— Что значит «не хочешь есть то, что я приготовила»? — голос холодеет, становится колючим, как в первый день. — Вчера ты ел мою лазанью и говорил, что вкусно.
— Вчера было вчера, — я выключаю газ, поворачиваюсь к ней. — Сегодня я хочу сам.
— А мог бы сказать нормально, — она скрещивает руки на груди, смотрит на меня с вызовом. — Без этого... высокомерия.
— Какого высокомерия?
— Обычного. Твоего любимого, — она делает шаг ко мне. — «Я не хочу есть то, что ты приготовишь». Ты себя слышишь? Ты ведёшь себя как...
— Как кто?
— Как козёл, — выдыхает она.
И я чувствую, как внутри закипает. Не от этих слов — я привык. От того, что она снова смотрит на меня как на врага. После вчерашнего. После того, как мы почти стали... кем-то другими.
— Знаешь что, — говорю я, повышая голос. — Ты невыносима. Я пытаюсь сделать что-то нормальное, приготовить ужин, чтобы ты отдохнула, а ты сразу в атаку.
— А откуда я знала, что ты «пытаешься сделать нормальное»? — она не сдаётся. — Ты сказал «я не хочу есть то, что ты приготовишь». Как я должна это понять?
— Как спасибо, например!
— Спасибо за что? За то, что ты занял мою плиту?
— Твою плиту? — я почти смеюсь, но внутри — злость, глухая, тяжёлая. — Это моя плита, Нестерова. Моя кухня. Мой блок.
— Ах, снова это, — она закатывает глаза. — Твой блок, твой душ, твоя плита, твоя жизнь. А я здесь просто так, да?
— Я этого не говорил!
— Но думаешь! — она кричит. — Ты всегда так думаешь! Что ты главный, что ты лучше, что твои правила — закон, а мои — капризы!
— Потому что ты ведёшь себя как ребёнок! — ору я в ответ.
— А ты — как старый хрен, который не умеет извиняться!
— Я извинился за расчёску!
— Один раз! И то так, будто это ничего не значит!
Мы стоим друг напротив друга, разделённые столом. Я сжимаю половник так, что ручка хрустит. Она сжимает край столешницы — костяшки побелели. Воздух между нами искрит. Я чувствую запах её яблочного шампуня, даже на расстоянии. И это бесит ещё больше.
— Знаешь что, — говорю я, обходя стол. Медленно. Каждый шаг — как выстрел. — Ты...
— Что я? — она не отступает. Наоборот — делает шаг навстречу. Её глаза горят. Она не боится. Никогда не боится. И это бесит больше всего.
— Ты... — я не нахожу слов. Останавливаюсь в шаге от неё. Все слова застревают в горле, потому что она близко.
Слишком близко. Я вижу каждую чёрточку на её лице. Каждую ресницу. Тёмные глаза смотрят на меня в упор, и в них — не только злость. Что-то ещё. То, от чего у меня перехватывает дыхание.
И я смотрю на неё — на её злые, тёмные глаза, на взъерошенные волосы, на губы, которые она кусает от злости.
Она замечает мой взгляд.
— Меня бесит, — говорит она вдруг тише, — как ты на меня смотришь.
— Как?
— Будто я что-то значу, — выдыхает она. — Будто я не просто соседка, которая бесит тебя. А что-то... — она не договаривает. Сжимает кулаки. — Я хочу тебя ударить.
Её рука дрожит. Я вижу — мелкая, нервная дрожь в пальцах, которые она сжимает в кулак. Она не хочет меня бить. Она хочет, чтобы я перестал на неё так смотреть.
Но я не могу.
— Тогда ударь, — говорю я.
Она замахивается.
Я ловлю её руку. Мои пальцы смыкаются вокруг её запястья — тонкого, горячего, с бьющимся пульсом. Она дёргается, пытается вырвать, но я держу крепко. Не больно. Просто — не отпуская.
— Пусти, — говорит она.
— Нет.
— Ваня, пусти.
— Нет.
Она замирает.
Мы стоим так близко, что я чувствую её дыхание. Она подняла на меня глаза — тёмные, расширенные, в них смесь ярости и чего-то ещё. Чего-то, что я видел вчера в лифте. Чего-то, от чего у меня внутри всё переворачивается.
Я смотрю на её губы.
Они приоткрыты, она часто дышит. Я вижу, как её язык облизывает нижнюю губу — нервно, неосознанно. Она не знает, что делает это. Или знает.
— Отпусти, — шепчет она, но в голосе нет прежней злости. Есть только страх. Не передо мной. Перед собой. Перед тем, что сейчас может произойти.
— Нет, — шепчу я в ответ.
И не отпускаю. Не могу. Не хочу.
Я наклоняюсь.
Она не отодвигается. Стоит — напряжённая, дрожащая, но не двигается. Не отворачивается. Не закрывается. Ждёт.
Наши лица в нескольких сантиметрах. Я чувствую её запах — яблоко, вино, что-то тёплое, своё. От этого темнеет в глазах. Её ресницы дрожат. Она смотрит на мои губы. Я — на её.
Я вижу, как она прикрывает глаза. Полностью. Как сдаётся. Как ждёт.
Я наклоняюсь ближе. Ещё. Ещё. Её дыхание на моих губах. Её пальцы, которые больше не вырываются, а лежат в моей руке — тихо, покорно.
Телефон вибрирует.
Громко. Резко. Вырывает нас из этого момента, как холодный душ.
Я замираю. Она открывает глаза.
Мы смотрим друг на друга. Её запястье всё ещё в моей руке. Наши губы — в двух сантиметрах.
Телефон вибрирует снова. Да чтоб тебя... Нужно же было кому-то прервать этот момент. Если это Димка, я клянусь — ему конец.
Я отпускаю её руку. Отступаю на шаг. Потом ещё на один.
Достаю телефон из кармана.
Мама.
Ладно, Диме повезло.
Я смотрю на экран, потом на Аню. Она стоит, прижав руку к груди — ту, которую я держал. Смотрит на меня. В её глазах — растерянность, смущение, что-то ещё.
— Мне нужно ответить, — говорю я. Голос сиплый, чужой.
Она кивает. Молча.
Я ухожу в свою комнату. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и нажимаю «ответить».
— Мам, привет.
— Ванюш, сынок, — голос мамы тихий, усталый. Она всегда говорит тихо, когда что-то не так. — Ты как?
— Нормально, мам. А ты?
— Да всё... всё нормально, — она кашляет. Коротко, сухо. Я сжимаю телефон так, что пластик скрипит. — Сынок, я тебя не хотела беспокоить, но... в аптеке сказали, что новые лекарства пришли. Те, которые я принимала в прошлом месяце. Они дорогие.
— Сколько?
— Двенадцать тысяч, — она вздыхает. — Ты только не переживай, я что-нибудь придумаю. Может, у соседки попрошу...
— Я отправлю, мам, — перебиваю я. — Не проси у соседки. Я завтра же отправлю.
— Ванюш, тебе самому деньги нужны. Ты же учишься, тебе на жизнь надо...
— У меня всё есть, мам. Не переживай.
Она молчит. Потом тихо, почти шёпотом:
— Спасибо тебе, сынок. Я без тебя бы... — голос срывается. — Ты у меня один.
— Мам, не плачь, — говорю я, а у самого горло сжимается. — Всё будет хорошо. Я справлюсь.
— Я знаю, — она всхлипывает, но сдерживается. — Ты у меня сильный. Ладно, я пойду. Ты там ешь нормально, не голодай.
— Хорошо, мам.
— Целую.
— И я тебя.
Я сбрасываю звонок.
Телефон падает на кровать. Я сажусь рядом, закрываю лицо руками.
Двенадцать тысяч. После пошлой гонки у меня осталось пять. Надо искать новую. Скоро. Завтра. Сегодня.
И страшно не за деньги. Страшно за неё. За то, что я не могу быть рядом. За то, что она одна в своей комнате, в своей боли, а я здесь, в этой общаге, с этой девчонкой, которая...
Я сжимаю челюсть, чтобы не завыть.
Плакать я не умею. Не научился. Отец ушёл, когда я был маленький, и с тех пор я не плакал. Ни разу. Даже когда разбил колено до кости на старом мотоцикле. Даже когда маме поставили диагноз.
Но сейчас глаза щиплет.
Я сижу, уронив руки, смотрю в пол, и слёзы текут сами. Бесшумно. Беззвучно. Только плечи вздрагивают, и я не могу это контролировать.
Я представляю маму — маленькую, худую, с вечно холодными пальцами. Она сидит на кухне, пьёт чай из старой кружки, ждёт, когда я позвоню. Она не жалуется. Никогда. Даже когда больно, даже когда страшно. Она говорит «всё нормально», а сама...
Я не могу. Я не могу думать об этом.
Встаю, иду в ванную. Включаю свет. Смотрю на себя в зеркало — красные глаза, опухшее лицо, бинт на руке. Чужой. Не похож на себя.
Открываю кран, набираю холодную воду в ладони, умываюсь. Раз, второй, третий. Пока лицо не перестаёт гореть. Пока не становится просто мокрым и холодным.
Вытираюсь полотенцем. Смотрю в зеркало ещё раз. Нормально. Никто не заметит.
Выхожу в коридор.
Она стоит у своей двери.
Прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Смотрит на меня. В её глазах — не злость. Не вызов. Вопрос.
— Ты как? — спрашивает она тихо.
Я смотрю на неё. На её тёмные глаза, на губы, которые были так близко несколько минут назад. На пальцы, которые я держал в своей руке.
— Нормально, — говорю я. Голос ровный. Чужой.
Она не верит. Я вижу. Но не спрашивает больше.
Просто смотрит. А я не могу выдержать этого взгляда.
Я прохожу мимо неё в свою комнату. Закрываю дверь.
Прислоняюсь к ней лбом.
И тихо, чтобы она не слышала, выдыхаю.