Терпи, соседка // deepins

11. Аня

Я переписала контрольную за сорок минут.

Круглов сидел за столом, бубнил что-то в телефон, почти не смотрел на мои листы. Я писала аккуратно, вывод за выводом, формула за формулой. Почерк — как у монахини в средневековом скриптории. Ни одной лишней кляксы, зачеркивания. Всё просто идеально.

Он взял работу, пролистал, хмыкнул.

— Четыре, Нестерова. В следующий раз так и пишите.

Я кивнула, взяла зачётку и вышла, не сказав ни слова. Потому что если бы я открыла рот, я бы сказала то, за что меня отчислят.

Четыре. Не пять. Потому что я девчонка.

Но четыре — это уже что-то.

Я иду в магазин и улыбаюсь. Не оценке. Нет. Тому, что будет вечером.

Ужин. Я готовлю. Он ест.

Я обещала... И он... он правда заслужил.

Супермаркет — обычный, рядом с общагой. Я беру корзинку и иду по рядам, как по карте сокровищ. Фарш — говяжий, свежий. Помидоры — спелые, красные. Лук, чеснок, морковь. Сыр — пармезан, дорогой, но чёрт с ним, один раз живём. Лазанья. Я решила приготовить лазанью.

Мама научила меня готовить, когда мне было двенадцать. «Девочка должна уметь накормить мужчину», — говорила она. Я тогда закатывала глаза и отвечала, что не собираюсь никого кормить. Она смеялась.

Сейчас я стою перед стеллажом с макаронами для лазаньи и думаю: а вдруг он не любит итальянскую кухню? Вдруг он из тех, кто ест только гречку и куриную грудку? Он же вроде спортсмен — накаченный, значит, следит за питанием.

Я смотрю на листы для лазаньи в своей руке. На его лицо перед глазами. На его вечную усмешку. На его противные зелёные глаза, которые смотрели на меня сегодня утром так, будто я — десерт.

Фу. Ненавижу его.

Но лазанью всё равно сделаю.

Пусть не любит. Придётся полюбить. Как и меня.

Я замираю. Ручка тележки впивается в ладонь.

Что? Что я только что подумала? Нет. Ничего я не думала. Он не будет меня любить. И я его — тем более. Мы просто соседи.

Я беру листы для лазаньи. Кидаю в корзину.

На кассе я добавляю бутылку вишневого сока — себе, просто так.

Возвращаюсь в блок.

Тихо. Темно. Его куртки нет на вешалке. Кроссовок — у порога. Дверь в его комнату приоткрыта — внутри пусто, только застеленная кровать и ноутбук на столе. Он не приходил. Ещё на парах. Или где-то ещё. Всё равно. Хорошо. Даже отлично. Я могу сделать всё до его прихода.

Никто не будет стоять над душой, комментировать каждый чих, каждое движение. Никто не скажет «ты не так режешь лук» или «опять эта вонь».

Включаю на телефоне музыку — негромко. Мою руки, режу лук. Слёзы текут, но я не вытираю — пусть. Это святое.

Обжариваю фарш с луком и чесноком. Добавляю томаты, морковь, специи. Соус пахнет так, что, кажется, его чувствуют даже соседи сверху. Я помешиваю деревянной ложкой и чувствую себя почти счастливой.

Домашней. Как будто это моя кухня, моя плита, моя жизнь.

Надеюсь, ему понравится. Надеюсь, он не скривит свою дурацкую рожу и не скажет что-то типа «пересолила» или «могло быть и лучше».

Стоп.

Почему мне важно, что он скажет? Он кто — ресторанный критик? Козёл с накачанными плечами и вечной усмешкой. Его мнение ничего не значит.

Я солю соус чуть больше, чем нужно. Назло. Пусть знает.

Но он заступился за меня перед Кругловым. Поставил на кон свою пятёрку. Сказал «я ручаюсь за неё».

Я продолжаю готовить.

Собираю лазанью: лист, соус, сыр, снова лист. Пальцы помнят движения — мама учила, мама знала. В духовку. Сорок минут.

Я мою посуду, вытираю стол, расставляю тарелки. Две. Рядом. Обычно мы едим в разное время, в разных углах — он на кухне, я в своей комнате, или наоборот, делая вид, что друг друга не существует. Сегодня — вместе. Сидеть напротив. Смотреть в лицо. Дышать одним воздухом.

Я поправляю вилку. Переставляю бокал. Снова поправляю. Дурацкое волнение, от которого хочется себя ударить.

Слышу, как открывается дверь.

Его шаги — тяжёлые, уверенные. Он входит. В кожанке, с рюкзаком на одном плече. Усталый — я вижу по лицу: тени под глазами, складка между бровями, уголки губ опущены. Но когда он замечает свет на кухне, запах, меня — у его губ появляется что-то похожее на улыбку. Не та, кривая и циничная, а другая. Почти настоящая.

— Чем это пахнет? — спрашивает он, скидывая рюкзак у двери. Голос — хриплый, уставший, но в нём проскальзывает любопытство.

— Лазанья, — говорю я, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и глупое. — Садись. Всё готово.

Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что я начинаю жалеть, что сказала. Потом переводит взгляд на стол, на тарелки, на свечу, которую я поставила в центр.

Потом поднимает руку — я только сейчас замечаю, что он что-то держит. Бутылка. Вино. Красное, сухое, в тёмном стекле, с блестящей этикеткой.

— Это что? — я смотрю на бутылку, потом на него. Голос — выше, чем обычно. Он слышит. Усмехается.

— Новоселье, — он пожимает плечами, будто это самое обычное дело. — Ты живёшь здесь уже неделю. Надо отметить.

— Это не новоселье, — напоминаю я. — Я временно.

— И что? Новоселье, — он ставит бутылку на стол, и она с глухим стуком встаёт между нашими тарелками. — Бокалы есть?

Я открываю шкафчик. Достаю два бокала — обычные, не винные, но какие есть. Он смотрит на них, усмехается, но ничего не говорит.

Открывает вино. Ловко, профессионально — пробка вылетает с тихим хлопком.

Разливает. Мне — чуть-чуть, себе — почти полный бокал.

— За что пьём? — спрашивает он, поднимая бокал.

Я смотрю на него. На его зелёные глаза, на бинт на руке — уже грязноватый, надо будет заменить. На полную кружку вина, которую он держит так, будто это вода.

— За справедливость, — говорю я.

Он кивает. Мы чокаемся. Я делаю глоток — терпко, горьковато. Вино не очень хорошее. Но вкусное. Почему-то.

— Я пересдала, — говорю я. — На четыре.

— Молодец, — он говорит это без насмешки. Просто. Искренне.

— Круглов сказал, что в следующий раз надо так и писать, — я кривлю губы. — Как будто я специально написала плохо в первый раз.

— Он козёл, — пожимает плечами Ваня. — Он мне на первом курсе только пятёрки ставил.

— Потому что ты парень.

— Потому что я решал лучше всех, — он смотрит на меня. — Но да. Потому что я парень — тоже.

Я сую вилку в лазанью. Она тянется сыром, пар поднимается к потолку. Кладу ему кусок — большой, наглый. Себе — поменьше.

Он пробует.

Я жду. Смотрю, как он жуёт, как его кадык двигается, как он сглатывает. Он даже ест как-то по-своему — сосредоточенно, будто решает задачу. Я задерживаю дыхание. Сама не знаю почему.

— Вкусно, — говорит он. Жуёт, смотрит в тарелку. Не поднимает головы. — Реально вкусно.

— Спасибо, — тихо отвечаю я, отводя взгляд.

Он ест. Я ем. Вино тёплое, неловкость тает с каждым глотком. Я чувствую, как он иногда смотрит на меня — мельком, украдкой, когда думает, что я не вижу. Я не поднимаю глаз. Боюсь, что он прочитает в них что-то, чего я сама ещё не понимаю.

— А ты откуда? — спрашиваю я, делая ещё один глоток вина. Пальцы чуть дрожат — от вина или от него, не знаю. Стараюсь говорить ровно, спокойно, как будто мне всё равно. Как будто я просто поддерживаю разговор. С соседом. Временным.

— Из области, — он кладёт в рот лазанью, жуёт, не торопится с ответом. — Там маленький городок, ты о таком и не слышала.

— А родители? — вылетает раньше, чем я успеваю подумать. Я замираю. Слишком личное? Слишком близко?

— Только мама, — он смотрит в тарелку. — Живёт там же. Болеет.

Он не развивает тему. Я не нажимаю. Хотя внутри — любопытство, почти болезненное. Что значит «болеет»? Чем? Давно? Почему он не хочет говорить? Я заставляю себя отвлечься, делаю ещё глоток, смотрю в окно, на тополя.

— А у меня мама медсестра, — говорю я, возвращаясь к безопасному. — Папа ушёл, когда мне было семь. Я его почти не помню.

— Жалко? — он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах — не насмешка. Просто вопрос.

— Нет, — я честно думаю. Кручу вилку в руке, вспоминаю редкие звонки, забытые обещания, пустоту. — Он был скучный.

Ваня усмехается. Коротко, почти беззвучно. Но я слышу.

— Ты тоже скучная? — спрашивает он.

— Я? — я поднимаю бровь, чувствуя, как внутри закипает привычная злость. Спасает от неловкости. — Я никогда. Я очень весёлая. Просто ты меня бесишь, поэтому я не показываю.

— А сейчас я тебя не бешу? — он смотрит на меня, и в его глазах — искра. Та самая, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Сейчас — нет, — я делаю ещё глоток, чувствуя, как вино разливается по телу теплом, как расслабляются плечи. — Сейчас ты... терпим.

— Комплимент от тебя — как нож в сердце, — он усмехается, но усмешка не злая.

— Привыкай, — говорю я, отводя взгляд. Смотрю в окно, на тополя, на темнеющее небо. На что угодно, только не на него.

Мы замолкаем. Но молчание — другое. Не то, вражеское, с первой недели, когда каждый звук казался вызовом, а тишина — оружием. Сейчас — тишина тёплая. Как одеяло, в которое закутываешься холодным вечером. Как его взгляд, который я чувствую кожей.

Вино сделало своё дело — язык развязался, границы стёрлись, и я лезу туда, куда не надо. Я сама не своя.

— А у тебя есть девушка? — вылетает у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Я тут же хочу зажать себе рот, провалиться сквозь землю, сделать вид, что это не я спросила. Зачем? Зачем мне знать? Какое мне дело? Мы соседи. Временные. Через две недели я съеду, и мы никогда больше не увидимся.

Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что я начинаю жалеть, что открыла рот. Его зелёные глаза — вблизи они почти прозрачные, с тёмной каймой, с золотыми крапинками — изучают моё лицо. Я не отвожу взгляд. Не отступлю.

— Нет, — говорит он. Просто. Без усмешки. — А у тебя парень?

— Нет, — отвечаю я, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Тихо. Почти незаметно.

— Почему? — он наклоняет голову, и в его голосе — не насмешка. Обычное любопытство.

— Потому что все козлы, — я улыбаюсь. Краем губ, криво, чуть пьяно. — Ну, почти все.

— А я? — он смотрит на меня в упор.

— Ты — почти козёл, — я делаю паузу, чувствуя, как вино ударяет в голову. — Но иногда бываешь человеком.

Он поднимает бокал. Я чокаюсь. Стекло звенит — тонко, чисто, как первый лёд. Мы пьём, не отрывая глаз друг от друга.

И я понимаю — что-то изменилось. Что-то сломалось. Или, наоборот, построилось. Не знаю. Но прежними мы уже не будем.

Мы говорим о музыке. Оказывается, он слушает старый рок — «Кино», «Наутилус», что-то тяжёлое. Я слушаю электронику и инди. Он называет мою музыку «пискотнёй», я называю его — «дедовщиной». Но не обижаемся.

Говорим об учёбе. Он рассказывает про термех, я — про анализ данных. Он не понимает половины, я — тоже. Но нам весело.

Я доедаю лазанью. Он — тоже. Я смотрю на его пустую тарелку и чувствую странную гордость.

— Хорошо готовишь, Нестерова, — говорит он. — Могла бы не работать по специальности.

— Ты предлагаешь мне стать поваром?

— Я предлагаю тебе чаще готовить, — он улыбается. — А я буду мыть посуду.

— Договорились.

Я откидываюсь на спинку стула. Вино греет изнутри, голова кружится — совсем чуть-чуть, приятно. Он сидит напротив, расслабленный, в одной футболке. Бинт на руке — мой бинт — выглядит почти родным.

— Спасибо, — говорю я. — За Круглова. Правда.

— Не за что, — он пожимает плечами, смотрит в бокал, крутит его в руке.

— Нет, серьёзно. Ты мог пройти мимо. Но не прошёл.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. В его глазах — что-то тёплое, что-то, от чего у меня внутри всё переворачивается. Я не могу читать его мысли, но мне кажется — он видит меня. Насквозь. Так, как никто не видел.

— Я не люблю несправедливость, — говорит он. — И козлов.

— Мы с тобой похожи, — тихо говорю я.

— В этом и проблема, — он усмехается. Усмешка — кривая, циничная, привычная. Но глаза — другие. Мягкие. Почти нежные.

Мы сидим на кухне, пьём дешёвое вино из простых бокалов, и я понимаю: я больше не хочу, чтобы он уходил.

Я хочу, чтобы этот вечер не заканчивался.

Но он заканчивается. Как всё хорошее.

Он встаёт, собирает тарелки. Я хочу сказать, что сама помою, но он уже открывает кран.

— Иди отдыхай, — говорит он. — Я обещал помыть посуду.

Я встаю. Иду к себе. У двери останавливаюсь.

— Вань, — говорю я.

Он оборачивается.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Ань.

Я закрываю дверь. Падаю на кровать. Смотрю в потолок.

Улыбаюсь.