тупые намёки
10. Ваня
Я до сих пор чувствую её дыхание на своём лице. Она не отодвинулась. Не испугалась. Стояла, сжав лямки рюкзака, смотрела в мои глаза и шептала «идиот» так, будто это было ласковое слово.
Её губы были так близко. Я видел, как она облизнула их — нервно, неосознанно. И я чуть не сорвался.
Чуть не поцеловал её там, в лифте, перед камерами и перед всеми студентами, которые стояли на первом этаже.
Я отстранился первым. Потому что если бы я не отстранился, я бы уже не смог остановиться.
Она догоняет меня у выхода из общаги. Идёт рядом — быстрым, мелким шагом, потому что я высокий, а она... Она среднего роста. Худенькая. С тёмными глазами, которые сейчас смотрят прямо перед собой, но я знаю, что она смотрит на меня краем глаза.
Я тоже смотрю краем глаза.
Волосы собраны в пучок — небрежно, выбиваются пряди. На ней серая толстовка с капюшоном, джинсы, кроссовки. Сумка — на правом плече, всегда на правом. Она никогда не меняет плечо.
Ресницы. Она не красит нижние. Верхние — да, тушью, чёрной. А нижние — нет.
Я запоминаю такие вещи. Детали. Мелочи, которые не важны, но которые почему-то застревают в голове и не вылезают.
Она пахнет яблоком. Всегда. Даже сейчас, когда мы идём по коридору университета, где пахнет хлоркой и старыми книгами, я чувствую этот запах. Её шампунь. Яблочный.
Бесит.
Наша первая пара в разных корпусах. Она сворачивает налево, я — направо. Мы не прощаемся. Не смотрим друг на друга.
Но я оглядываюсь через плечо.
Перемена. Вторая пара закончилась, у меня есть примерно полчаса до следующей лекции. Я иду в коридор матфака — не специально, просто так вышло. Кофе хочу, а автомат с кофе стоит как раз возле их аудиторий.
Я пью горький, жидкий кофе из пластикового стаканчика и смотрю в стену. И тут я её вижу.
Она стоит у двери аудитории, где через десять минут начнётся следующая пара. И она не одна.
Рядом с ней — Круглов.
Тот самый. Препод с матанализа, который поставил ей тройку.
Она что-то говорит ему — быстро, эмоционально. Я вижу, как её плечи напряжены, как она сжимает папку с работами. Круглов слушает с каменным лицом. Потом качает головой.
— Нестерова, только на пересдаче, — слышу я его голос. — Я уже всё сказал.
— Владимир Сергеевич, у меня сегодня доклад, — голос Ани — звонкий, отчаянный. — Если я не получу допуск, меня не допустят к экзамену.
— Ваши проблемы, — Круглов поворачивается, чтобы уйти.
Я не думаю.
Я делаю шаг. Потом другой. Подхожу к ним.
— Владимир Сергеевич, — говорю я.
Круглов оборачивается. Узнаёт меня. Поднимает бровь.
— Иван. Ты здесь какими судьбами?
— Я... — я смотрю на Аню. В её глазах — растерянность и надежда одновременно. Она не просила меня вмешиваться. Она вообще, кажется, не хочет, чтобы я это делал. — Я хочу попросить за Нестерову.
Круглов усмехается.
— Это уже интересно, ну ка, — он скрещивает руки на груди и смотрит на меня.
— Она знает материал, — говорю я. — Я видел её работу. Решено всё правильно. Оформление — да, не идеал. Но суть верная.
— Суть верная, а форма — нет.
— А какая разница, если она понимает, что делает? — я смотрю Круглову в глаза. Не отвожу взгляд. — Вы же знаете меня. Я лучший на потоке по матанализу. Я ручаюсь за неё.
Круглов молчит. Смотрит на меня, потом на Аню. Потом снова на меня.
— Ручаешься?
— Да.
— Чем?
— Чем хотите, — говорю я. — Если она не сдаст ваш предмет, то можете в этом семестре поставить мне тройку.
Аня рядом издаёт какой-то странный звук — то ли вздох, то ли всхлип.
Круглов смотрит на меня долго. Потом его лицо смягчается — чуть-чуть, самую малость.
— А ты настырный, Иван, — говорит он. — Ладно. Анна, после сегодняшних пар подойдёте ко мне. Перепишете контрольную. Если сделаете всё чисто — поставлю четвёрку.
Аня молчит. Потом кивает — резко, благодарно.
— Спасибо, Владимир Сергеевич, — говорит она.
Круглов уходит. Мы остаёмся вдвоём в коридоре. Студенты проходят мимо, кто-то смотрит на нас, кто-то нет. Я чувствую её взгляд.
— Зачем ты это сделал? — спрашивает она тихо.
— Справедливость, — пожимаю плечами. — Ты заслужила нормальную оценку.
Она смотрит на меня. В её глазах — что-то, чего я раньше не видел. Не благодарность. Нет. Что-то большее. Тёплое.
— Спасибо, — говорит она. Шёпотом.
Я чувствую, как внутри что-то переворачивается. Мне становится неловко — я, который никогда не смущается. Отвожу взгляд.
— Не благодари, — говорю я. — С тебя ужин.
— Что?
— Ужин, — я смотрю на неё. — Ты готовишь. Я ем. Справедливость, — повторяю я.
Она смотрит на меня несколько секунд. Потом улыбается — первый раз по-настоящему, не той злой, колючей улыбкой, а тёплой, почти робкой.
— Договорились, — говорит она.
И уходит в аудиторию.
Я стою в коридоре с пустым стаканчиком из-под кофе и чувствую, как у меня внутри всё плывёт.
Она улыбнулась. Мне. Не насмешливо. Не с вызовом. Просто улыбнулась.
И я, кажется, пропал.
Последняя пара, мы сидим с Димой на заднем ряду, он что-то рисует в тетради — самолётики, наверное, или чертит схему очередного тюнинга для своего мотоцикла. Я пытаюсь слушать лекцию по термеху, но в голове — она. Её улыбка. Её глаза.
— Ты какой-то странный сегодня, — говорит Димка, не поднимая головы.
— Нормальный.
— Не нормальный. Ты уже десять минут смотришь в одну точку и не материшься на препода. Это тревожный симптом.
— Отвали.
Димка откладывает ручку. Поворачивается ко мне. У него лицо человека, который только что что-то понял и теперь будет этим меня доставать.
— Это из-за неё, да?
— Из-за кого?
— Из-за соседки твоей. С матфака. С которой ты дерёшься каждое утро.
— Я не дерусь. Я сосуществую.
— Сосуществуешь? — Димка усмехается. — А в лифте вы тоже сосуществовали? Мне Ленка с четвёртого рассказала. Говорит, ты её к стене прижал.
Я молчу.
— Вань, — Димка тянет кошачьим голосом. — Ты чего, влюбился?
— Не неси чушь.
— А что? Она симпатичная. Глаза светлые, волосы такие... и фигура — я видел на прошлой неделе в столовой.
Я чувствую, как внутри поднимается волна злости. Глупой, нелогичной злости.
— Глаза у неё тёмные, — говорю я.
Димка смотрит на меня. Потом расплывается в улыбке.
— О-о-о, — тянет он. — Всё серьёзно, да?
— Заткнись.
— А ты уже... — он понижает голос до шёпота и наклоняется ближе. — Вставил свой USB в нужный порт?
Он ржёт. Громко, по-дурацки, так, что преподаватель поднимает голову и смотрит в нашу сторону.
Я сжимаю челюсть.
— Дим, ты дебил, — говорю я тихо.
— А что? Нормальный вопрос. Вы живёте вместе. Ночь, душ, общая кухня. Рано или поздно...
Он замолкает, смотрит на меня с хитрым прищуром, и я уже знаю — сейчас начнётся.
— Представь, — говорит он медленно, смакуя каждое слово. — Она только что вышла из душа. Волосы мокрые, на шее капли. Полотенце еле держится. Ты срываешь его. Одним движением. Она смотрит на тебя испуганно, а потом...
— Дим, — рычу я. — Заткнись.
Но он не затыкается. Он уже вошёл в раж.
— ...а потом ты прижимаешь её к стене. Холодная плитка, горячая кожа. Она выдыхает твоё имя. Ты чувствуешь её запах...
— Я сказал — заткнись! — я почти кричу, и несколько голов поворачиваются в нашу сторону.
Но я уже не вижу их. Потому что перед глазами — она. Мокрая. В полотенце. С каплями на плечах. Смотрит на меня снизу вверх своими тёмными глазами.
— Она моя соседка. Временная.
— Временная? — он поднимает бровь. — Ты её от Круглова отмазал, сам мне рассказывал. Это не называется «временная». Это называется «я запал, но не признаюсь».
— Отмазал, потому что это было несправедливо. Она умная, Круглов козёл.
— А-а-а, — Димка кивает, как будто я только что подтвердил его теорию. — Умная. То есть ты считаешь её умной.
— Она учится на матфаке. На анализе данных. Там не дураки учатся.
— И ты это заметил. И трусы её красные видел на батарее. Или всё-таки на ней?
Я смотрю на него волком.
— Откуда ты знаешь про трусы?
— Ты же сам написал вчера, — он пожимает плечами. — Сказал, что она тебя довела и повесила их специально, чтобы ты бесился. — Димка ухмыляется, наклоняясь ближе. — Или ты бесишься не потому, что они там висели, а потому что хотел увидеть их на ней?
— Что? — я не верю своим ушам.
— Ну, — он разводит руками, — может, ты надеялся застать её в них? Или снять? Или...
— Дим, — рычу я. — Ты совсем больной?
— А что? Я просто спросил. Ты так бурно реагируешь на эти трусы. Может, дело не в них, а в том, кто их носит?
Я сжимаю челюсть. Перед глазами — она. В этих красных стрингах. Стоит в коридоре, смотрит на меня с вызовом. Улыбается. И я чувствую, как внутри всё закипает.
— Если ты бесишься из-за её трусов, Вань, это не ненависть, — Димка ухмыляется. — Это всё что угодно, но не ненависть.
— Она делает это специально. Чтобы меня задеть.
— А ты ведёшься, — Димка разводит руками. — Каждый раз. Как маленький.
Я молчу. Потому что он прав. Она провоцирует, а я ведусь. Как дурак.
— Ладно, — Димка снова берётся за ручку, делая вид, что его интерес иссяк. Но я знаю его — он не отстанет.
— Что? — спрашиваю я, хотя уже жалею.
— Просто скажи мне одно, — он не смотрит на меня. Смотрит на доску, на формулы, на преподавателя. Делает вид, что ему всё равно. — Ты уже думал о том, чтобы её поцеловать?
Я молчу.
— В лифте, например, — продолжает он, не дожидаясь ответа. — Когда вы вдвоём. Она прижимается к стене, ты нависаешь над ней. Всего один шаг. Один поцелуй.
— Дим...
— Или на кухне, — он не слушает. — Ночью. Она в своей футболке, сонная, волосы растрёпаны. Тянешься за чашкой, она — за той же. Ваши руки встречаются. И всё.
— Я сказал...
— Или в душе, — Димка понижает голос до шёпота. — Ты заходишь, а она там. Мокрая, голая, смотрит на тебя. И ты не можешь отвести глаз. Ты хочешь её. Прямо там. Прямо тогда.
— Дима! — рычу я.
Он поднимает голову. Смотрит на моё лицо. Улыбается — медленно, победно.
— Ага, — говорит он. — Думал, значит.
— Ты больной, — цежу я сквозь зубы.
— А ты влюблённый, — он снова берётся за ручку. — И это лечится только одним способом. Действием, Вань. Действием.
— Заткнись, — шепчу я.
Но он уже отвернулся. А я остаюсь с этими картинками в голове. С её лицом. С её губами. С её телом.
Я отворачиваюсь к доске.
Преподаватель выводит формулу. Я смотрю на неё, но не вижу. Перед глазами — её губы. Близко. В лифте.
Она сказала «идиот».
А я хотел, чтобы она сказала что-то другое.
Например, моё имя.