как кошка с мышкой
8. Ваня
Я сижу на кровати и смотрю на свою руку.
Бинт белый, аккуратный — она умеет. Не слишком туго, не слишком слабо. Края закреплены пластырем ровно, как в инструкции. Я поворачиваю кисть — не жмёт. Дышит.
Аня.
Соседка-психичка, которая полчаса назад стояла передо мной в одной футболке, растрёпанная, сонная и обрабатывала мои раны так, будто делала это каждый день.
Я провожу пальцами по бинту. Под ним — саднит, но терпимо. Йод щиплет, но это хорошая боль. Живая.
Сегодня.
Гонка.
Я закрываю глаза и вижу её заново.
Трасса за городом, заброшенный аэродром, где по субботам собираются свои. Пахнет бензином, резиной, адреналином. Димка — мой единственный друг, который знает про это всё — хлопает меня по плечу перед стартом.
«Не выёбывайся сегодня. Будет новый парень, говорят, быстрый».
Я киваю, надеваю шлем. Быстрый — не быстрый, мне плевать. Мне нужны деньги. Маме на лекарства. Тридцать тысяч за первое место.
Старт. Рёв моторов, земля уходит из-под колёс. Первый поворот — хорошо захожу, второй — ещё лучше. Новый парень действительно быстрый, но он рискует там, где не надо. На четвёртом круге он пытается обойти меня по внутренней — я не даю. Он злится. На пятом — подрезает.
Я ухожу вбок, колесо скользит по гравию на обочине. Меня ведёт. Руль трясётся в руках. Я держу. Чудом держу — руки срываются, я висну на одной, но выравниваю. Сердце падает в пятки.
Но я удержал.
Финиш — первым. Тот парень — третьим. Я снимаю шлем, выдыхаю. Димка орёт что-то, хлопает по спине. Я не слышу. В ушах звон.
Потом — падение.
Не на трассе. После. Когда я уже отогнал мотоцикл в сторону, снял перчатки. Нога скользнула по маслу — кто-то пролил, но не убрал. Я падаю на бетон, выставляя руку. Боль вспышкой — острая, горячая.
Встаю. Кожанка порвана на рукаве. Под ней — кожа содрана до мяса.
«Езжай домой», — говорит Димка. — «Заштопаешь».
Я еду. С разбитой рукой, с выигрышем в кармане, с адреналином, который уже выветрился и оставил после себя только тяжесть.
Я открываю глаза. Комната — та же. Бинт на руке — тот же.
Достаю телефон. Смотрю на баланс карты — деньги зачислились, я стоял у банкомата у общаги и три раза пытался скормить этой машине купюры. Тридцать тысяч. Ровно.
Перевожу их маме. Двадцать пять — на счёт в аптеке, пять — ей на карту, пусть купит что-нибудь вкусного. Я знаю, что она не купит. Отложит. Но мне легче думать, что у неё есть выбор.
Пишу сообщение: «Мам, всё хорошо. Деньги отправил. Спокойной ночи».
Она уже спит — ответа не будет до утра.
Телефон вибрирует. Димка.
«Домой доехал? Рука как?»
«Доехал. Нормально», — пишу я. «Соседка забинтовала».
Димка отвечает почти сразу. Он всегда отвечает сразу, даже в два часа ночи.
«Та, которая психованная? С матфака?»
«Она самая».
«Ого. Она ж тебя ненавидит».
Я смотрю на бинт. Не отвечаю.
«Нормально», — пишу наконец. — «Потом поговорим».
«Спок», — отвечает Димка. — «Не убей её там. Она нам ещё пригодится, если ты решишь на мехмате списывать».
Я усмехаюсь. Убираю телефон. Смотрю в потолок.
Потом переворачиваюсь на бок, подтыкаю подушку под щёку и закрываю глаза.
Снится мне почему-то не трасса. Снится кухня, кусок «Праги» и она — в длинной серой футболке, с растрёпанными волосами и красными щеками.
Утро. Воскресенье. Я встаю раньше обычного — половина десятого.
Рука болит, но бинт на месте. Аня спала всю ночь — я не слышал ни звука. Даже музыки.
Иду на кухню. Готовлю яичницу — яйца, помидор, кусок ветчины. Вкусно пахнет, урчит в животе.
Смотрю на сковородку. Два яйца — мне. В холодильнике осталось ещё два.
Я беру их из холодильника. Разбиваю в отдельную сковородку. Жарю. Кладу помидор, ветчину — так же, как себе. Снимаю с огня. Оставляю на плите — пусть остывает.
Зачем? Не знаю. Просто... Она обработала мне руку. Могла послать. Могла закрыться в комнате и сделать вид, что не слышит. Но она подошла. В одной футболке. Сонная. Злая. И перевязала.
Благодарность. Это просто благодарность. Не более.
Я сажусь есть свою порцию. Яичница горячая, вкусная. Я не тороплюсь.
Через десять минут слышу шаги в коридоре.
Аня заходит на кухню.
Она сонная — глаза щурятся от света, волосы собраны в небрежный пучок на затылке. На ней шорты и свободная футболка.
Смотрит на плиту. Потом на меня. Потом снова на плиту.
— Почему ты оставил еду на сковородке? — спрашивает она. Голос хриплый со сна. — Я хотела себе омлет приготовить.
— Это тебе, — говорю я. Голос звучит холоднее, чем я планировал. Цинично. Как будто мне не жалко, как будто плевать. — Благодарность. За бинт.
Она смотрит на меня. Несколько секунд. Потом переводит взгляд на сковородку.
— Ты мог просто сказать спасибо, — говорит она тихо.
— Сказал. Вчера. А сегодня я отблагодарил завтраком.
Она молчит. Я вижу, как она сжимает губы — не знаю, от злости или от неловкости. Потом берёт тарелку из сушилки, перекладывает яичницу. Аккуратно, будто боится испортить.
— Спасибо, — выдавливает она. Словно каждое слово через силу.
Я киваю, не поднимая глаз.
Она уходит к себе. Закрывает дверь.
Я доедаю свою яичницу и думаю: почему я чувствую себя так, будто проиграл?
День тянется медленно. Я занимаюсь. Она — у себя. Мы не пересекаемся.
После обеда я иду в ванную — помыть руки, поменять бинт на свежий.
Открываю дверь.
И замираю.
На батарее висят её трусы.
Красные.
Стринги.
Тонкая полоска ткани, кружево по краям. Они висят там — нагло, демонстративно, как будто специально оставленные, чтобы я их увидел.
Я смотрю на них несколько секунд. Потом закрываю глаза. Открываю. Они никуда не делись.
— Нестерова! — ор я так, что, наверное, слышно на этаже.
Выхожу из ванной, иду к её двери. Не стучу. Открываю — она сидит на кровати, читает книгу. На коленях — ноутбук, наушники на шее. Она поднимает голову, смотрит на меня с лёгким недоумением, будто я муха, которая влетела в окно.
— Ты! — говорю я, тыча пальцем в сторону ванной. — Ты оставила свои...
Я не могу произнести это вслух.
— Что? — она приподнимает бровь. — Оставила что?
— Трусы, — цежу сквозь зубы. — На батарее. Красные.
Она смотрит на меня секунду. Потом её лицо расплывается в улыбке. Не доброй. Не тёплой. Хитрой. Кошачьей. От которой хочется выбежать из комнаты и никогда не возвращаться.
— И что? — спрашивает она, перелистывая страницу книги. — Боишься, девушка заревнует, если увидит их, пока ты будешь фоткать свои причиндалы для неё?
Я сжимаю челюсть так, что зубы скрипят.
— Какая девушка?
— Не знаю, — она пожимает плечами. — Может, та, с кем ты по ночам разговариваешь. Или та, кого ты приводить собирался, пока я не заселилась.
— Я никого не привожу, — рычу я.
— А я откуда знаю? — она наконец поднимает голову, и я вижу её глаза — тёмные, с искрами. — Ты же вечно пропадаешь. Может, ты их по подъездам водишь.
— Ты могла повесить их в своей комнате! — я почти кричу.
— Они мокрые, — она спокойно переворачивает страницу. — На батарее сохнут быстрее. Ты бы знал, если бы когда-нибудь стирал свои вещи.
— Это общая ванная!
— И что? Ты боишься красного цвета? Или кружева? — она поднимает на меня глаза. В них — смесь. Удовольствие. Провокация. То самое бешенство, которое у неё внутри, выходит наружу через эту улыбку. — Или померять хочешь?
— Что?
— Померять, — повторяет она медленно, чеканя каждое слово. — Красные стринги. Вдруг твой размер? Хотя нет, ты широк в тазу. Не налезут.
Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Не от смущения — от ярости. Она делает это специально. Она знает, что я зайду в ванную. Она знала, что я их увижу.
— Ты психичка, — говорю я.
— А ты козёл, — отвечает она с той же интонацией. — Мы это уже выяснили. Что-то новое скажешь?
— Убери их, — цежу я сквозь зубы.
— Уберу. Когда высохнут, — она даже не смотрит на меня.
— Убери. Сейчас же.
Она закрывает книгу. Медленно. Смакуя каждое движение, будто специально заставляет меня ждать. Смотрит на меня. Встаёт. Подходит вплотную — так близко, что я чувствую запах её шампуня. Яблоко. Вездесущее яблоко.
Мне приходится сделать шаг назад. Я не отступаю. Я просто... не хочу дышать её воздухом.
— Не указывай мне, — говорит она тихо. Голос — ровный, холодный, как лёд. — Ты не мой папа. Не мой парень. И даже не друг. Ты — сосед. Временный. И я делаю то, что хочу.
— Даже если это бесит меня? — я сжимаю кулаки.
— Тем более, — она улыбается. Кошачья улыбка. Хищная. — Иди, Ваня. Помастурбируй на что-нибудь другое. Мои трусы тебе не помогут.
Она проходит мимо меня, идёт в ванную. Я слышу, как она снимает их с батареи. Потом возвращается с ними в руке — красная полоска ткани на вытянутых пальцах, как знамя побеждённого врага.
Проходит мимо. Не смотрит.
— Психичка, — бросаю я ей в спину.
— Козёл, — отвечает она, не оборачиваясь, и закрывает дверь своей комнаты.
Я стою в коридоре, сжимая кулаки. Бинт на руке натягивается, напоминая о боли.
Она специально. Она сделала это специально.
И почему-то в этот раз я злюсь не так сильно, как раньше.
Потому что под её наглостью, под этой провокацией, я замечаю то, чего не замечал раньше. Она улыбалась. Не той злой улыбкой, когда хочет укусить. А по-настоящему. Почти весело.
Играет. Она просто играет со мной.
Как кошка с мышкой. Только я ещё не понял, кто из нас кто.