медицинская помощь
7. Аня
Суббота. Солнечная, тёплая, почти по-весеннему щедрая.
Ваня ушёл ещё днём. Я слышала, как он возился в коридоре, потом хлопнула дверь — и тишина. Наконец-то! Благословенная, полная, сладкая тишина.
Никто не ходит за стеной. Никто не гремит кастрюлями. Никто не смотрит на меня сверху вниз своими противными зелёными глазами. Никто не говорит «моё-моё-моё» и не ставит условия, как будто я живу в его доме, а не в общаге, где мы оба на равных.
Я танцую по комнате под музыку — громко, в наушниках, но здесь, внутри, я могу делать что хочу. Подпеваю, даже не стесняясь собственного голоса. Никого нет. Только я.
Я представляю его лицо, если бы он меня сейчас увидел. Эти брови, которые он хмурит, когда я делаю что-то не так по его мнению. Эту его вечную усмешку — кривую, циничную, будто он знает что-то, чего не знаю я. И эти плечи — накаченные, дурацкие, которые он, наверное, качает в спортзале, чтобы компенсировать недостаток мозгов.
Фу. Даже думать о нём противно.
Я выкидываю его из головы. Сегодня он не испортит мне день. Сегодня я чувствую себя почти счастливой.
Стирка. Я собираю вещи — свои, аккуратно складываю в тазик. Иду в прачечную на первом этаже, закидываю всё в машину. Жду. В прачечной пахнет порошком и свободой.
Потом уборка. Протираю пыль в своей комнате — не потому, что хочу, а потому что мама учила: в чистоте и мысли яснее. Пылесошу коврик. Расставляю книги на столе — учебники по анализу данных, блокноты, ручки.
Готовка. Я решаю сделать пасту с томатным соусом — свою любимую, по маминому рецепту, который она передала мне перед отъездом. На кухне пахнет чесноком, базиликом и просто домом.
Ем прямо из кастрюли, сидя на стуле с ногами. Смотрю сериал на ноутбуке. Никто не говорит мне, что я гремлю посудой или занимаю чужое время.
Вот так бы всегда.
К десяти вечера я ложусь в кровать. Усталая, довольная, с чувством, что день прожит не зря. Натягиваю одеяло до подбородка, закрываю глаза.
Засыпаю почти сразу.
Бам!
Я не знаю, который час.
Что-то вырывает меня из сна — резко, как холодной водой. Я моргаю, не понимая, где нахожусь. Комната тонет в темноте, только свет из-под двери — из коридора — пробивается тонкой полоской.
Шум.
Сначала я думаю, что мне показалось. Но нет — на кухне кто-то есть. Включили свет — видно по щели. Гремят посудой. И телевизор — я слышу голоса, какие-то ночные программы, тупой смех за кадром.
Ваня.
Он вернулся.
Я смотрю на телефон — половина первого ночи. Половина, мать твою, первого, а он включает телевизор на всю кухню. Гремит так, будто разгружает вагоны.
Я лежу, сжимая одеяло в кулаках. Внутри поднимается знакомая, тёплая, почти родная волна злости. Этот человек просто не способен существовать бесшумно. Он делает это специально. Проверяет мои границы. Хочет, чтобы я сорвалась, пришла и устроила скандал.
Как будто ему не хватает драмы в жизни. Как будто он не наигрался уже со своими правилами, своим душем, своей накачанной грудью, которой он, наверное, любуется в зеркало каждое утро.
Интересно, он вообще умеет смотреть на себя без этого своего циничного прищура? Или это у него врождённое?
Ну что ж.
Он своего добьётся.
Я спускаю ноги с кровати. На мне длинная серая футболка. Волосы растрёпаны, но сна уже ни в одном глазу. Мне плевать, как я выгляжу. Я иду не на свидание. Я иду на войну.
Выхожу в коридор. Шум становится громче — телевизор орёт на всю катушку. Свет на кухне горит — ярко, безжалостно, отчего мне приходится прищуриться.
Я делаю шаг.
И замираю.
Ваня стоит у раковины.
В черной футболке, достаточно облегающей, но свободной. Но я смотрю не на это.
Он смывает кровь с руки.
Красная вода течёт, закручивается в сливе. Он держит правую руку под струёй, левой что-то ищет на полке — наверное перекись. На костяшках — ссадины, свежие, глубокие. На предплечье — грязные раны, содрана кожа и, кажется, виднеется мясо. Фу!
Он не слышит, как я вошла. Или делает вид.
Я смотрю на него несколько секунд. На его плечи, напряжённые под одеждой. На затылок — волосы взмокли на шее. На руку, из которой течёт кровь.
Всё, что я хотела сказать — про телевизор, про свет, про то, какой он козёл — застревает в горле. Потому что он сейчас не выглядит как козёл. Он выглядит как человек, которому больно.
И как бы я его ненавидела за все его придирки и правила, в первую очередь — он человек. И, кажется, ему нужна помощь.
— Ваня, — говорю я.
Он оборачивается.
Взгляд тяжёлый, усталый. Под глазами — тени, как будто он не спал несколько суток. Лицо бледное, но не испуганное — скорее, злое. Или нет. Не злое. Пустое.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я.
— Иди спать, — его голос звучит глухо, как из-под воды. — Время не детское. Или ты по ночам только и делаешь, что подглядываешь за соседями?
— У тебя кровь, — говорю я. Это звучит глупо. Очевидно. Но я не знаю, что ещё сказать.
— Правда? — он усмехается — криво, зло. — Не заметил. Спасибо, капитан Очевидность. Иди уже.
Он отворачивается обратно к раковине, продолжает смывать кровь. Вода течёт красная, он даже не морщится.
Я делаю шаг. Потом ещё один. Подхожу ближе — так, что могу коснуться его плеча, если вытяну руку. Не вытягиваю.
— Ваня, — повторяю я. — Тебе надо обработать руку.
— Я справлюсь, — он не оборачивается. — Без сопливых. Ты мне не мамочка, Нестерова.
— Ты смываешь кровь водой, — говорю я, игнорируя его тон. — Это не обработка. Ты в детстве бинтов не видел?
— А ты в детстве не учили, что не надо лезть не в своё дело? — он резко поворачивается, и я вижу его лицо — уставшее, злое, с этими его противными зелёными глазами, которые сейчас мечут искрами. — Я сказал — иди. Спать. К себе. В свою комнату. Займись своими делами. Решай свои задачки. Оставь меня в покое.
Вода стала почти прозрачной — кровь остановилась. Но раны выглядят хуже, чем когда они были красными. Белые края, рваная кожа, под ней — мясо. Я смотрю на это и чувствую, как к горлу подступает тошнота. Желудок сжимается, во рту появляется привкус желчи.
— Где аптечка? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Не надо, — бросает он, даже не глядя на меня.
— Ваня.
Он поднимает на меня глаза. В них — раздражение, усталость и что-то ещё. Что-то, что я не умею читать. Удивление? Неловкость? Хотя скорее просто желание, чтобы я исчезла и не лезла в его дела.
— Над раковиной, — говорит он наконец, кивая в сторону шкафчика. — В шкафчике. Если ты, конечно, умеешь открывать дверцы.
— Остроумно, — бурчу я, открываю шкафчик.
Пусто.
Ничего, кроме старой зубной пасты — уже почти выдавленной, с мятой тубы — и бритвенных станков, которые валяются как попало. Ни бинтов. Ни йода. Ни даже пластыря.
— Нет там ничего, — говорю я.
Он молчит. Потом выдыхает — шумно, сквозь зубы, так, что я чувствую его злость даже на расстоянии.
— Значит в моей комнате, — цедит он. — Под столом. И, пожалуйста, не трогай ничего лишнего. Там мои вещи.
— Не переживай, — огрызаюсь я. — Твои грязные носки меня не интересуют.
Я иду в его комнату.
Вхожу и на секунду замираю — не из любопытства, просто не могу не смотреть. Комната почти пустая. Кровать, стол, ноутбук, стул. Ничего лишнего. Никаких фотографий, безделушек, личных вещей. На стене — постер с мотоциклом.
Всё серое, холодное, бездушное. Как и он сам.
Аптечка стоит под столом — белый пластиковый ящик с красным крестом, потёртый, старый, явно видавший виды. Я наклоняюсь, беру её, чувствую запах его комнаты — бензин, металл, что-то горькое, въевшееся в стены.
Фу.
Возвращаюсь на кухню. Он всё ещё стоит у раковины. Не двигается. Ждёт. Или просто сил нет шевелиться.
— Садись, — говорю я, кивая на стул.
— Я могу постоять, — он смотрит на меня с вызовом. Даже раненый, даже уставший — он не может просто взять и согласиться.
— Садись, Ваня, — повторяю я. — Не геройствуй. Ты сейчас упадёшь быстрее, чем успеешь сказать «я сам».
Он смотрит на меня несколько секунд. Потом садится. Медленно, как будто каждое движение стоит ему усилий.
Я ставлю аптечку на стол, открываю. Внутри — бинты, пластыри, перекись, йод, вата. Всё нужное. И ножницы — маленькие, тупые, чтобы резать бинт.
— Дай руку, — командую я.
— Сначала скажи «пожалуйста», — он даже сейчас не может без своих дурацких игр.
— Дай руку, или я уйду, и ты будешь бинтовать себя сам, — отрезаю я. — И учти — левой рукой правую бинтовать неудобно. Проверено.
Он шумно вздыхает и протягивает руку.
Она тяжёлая, тёплая. Пальцы длинные, с мозолями на ладони. Костяшки сбиты, на запястье — старая царапина, уже зажившая. Свежие раны — на предплечье и на тыльной стороне ладони. Грязь въелась в кожу, смешалась с запёкшейся кровью.
— Чем ты занимаешься? — спрашиваю я тихо. — Дерёшься? Или кому-то твоя морда не понравилась?
— Не твоё дело, — отвечает он, но без яда. Просто — устало.
Я молчу. Открываю перекись.
— Будет больно, — говорю я.
— Не боюсь.
Я пропитываю вату перекисью и начинаю очищать рану. Она шипит, пузырится — розовая пена стекает по его руке. Он не вздрагивает. Не издаёт ни звука. Только желваки играют под кожей.
— Жаль, — я прижимаю вату к ране. — Могла бы хоть немного поразвлечься.
— Ты всегда такая заботливая? — он смотрит на меня из-под полуприкрытых век.
— Только с тобой, — я даже не смотрю на его лицо. — Ты особенный.
— Не сомневался.
Я очищаю грязь — аккуратно, стараясь не касаться живого. Сначала края, потом глубже. Он терпит. Я чувствую, как напряжены его мышцы под моими пальцами. Но он не отдёргивает руку.
— Откуда ты знаешь, как это делать? — спрашивает он вдруг.
— Мама медсестра, — отвечаю я, не поднимая глаз. — В детстве я вечно падала с велика. Она научила.
Он не отвечает. Я беру вату с йодом — обрабатываю края ран, чтобы не занести инфекцию. Теперь он вздрагивает. Один раз. Почти незаметно. Я чувствую, как его пальцы сжимаются в кулак.
— Почти всё, — говорю я. — Осталось замотать.
Я достаю бинт. Аккуратно, по спирали, начинаю обматывать его предплечье. Мои пальцы скользят по его коже — сухой, горячей, с твёрдыми мышцами под ней.
Я стараюсь не думать об этом. Не думать о том, как близко его лицо — я чувствую запах бензина, кожи, пота. Просто — его запах.
Я закрепляю бинт пластырем. Потом беру его ладонь — обрабатываю сбитые костяшки. Здесь проще — только йод и маленький пластырь.
— Готово, — говорю я, отпуская его руку.
Он смотрит на бинт. Поворачивает руку — удобно, не жмёт. Я старалась не слишком туго.
— Спасибо, — говорит он.
Я поднимаю глаза.
Он смотрит на меня. В упор. Зелёные глаза — вблизи они ещё зеленее, чем я помнила. С тёмной каймой, с золотыми крапинками, которые видны только сейчас, под светом кухонной лампы.
Спасибо.
Он сказал «спасибо».
Не «умничка». Не «иди спать». Просто — спасибо. И смотрит так, как будто видит меня впервые. Не врага. Не проблему. Не временную соседку, которая занимает его душ.
А меня.
Я чувствую, как лицо начинает гореть. Тепло поднимается от шеи к щекам, к ушам — я не могу это контролировать. Это не смущение. Это... Не знаю что. Просто я не привыкла, чтобы он так на меня смотрел.
— Пожалуйста, — говорю я. Голос звучит тише, чем я хотела. С хрипотцой.
Я встаю. Закрываю аптечку. Ставлю её на стол — пусть сам убирает.
— Телевизор выключи, — говорю я, уже идя к коридору. — Спокойной ночи.
— Аня.
Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь.
— Что?
Молчание. Потом:
— Спокойной ночи.
Я иду к себе. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и сползаю на пол.
Сердце колотится где-то в горле. Пальцы всё ещё помнят его руку — тяжёлую, горячую, с твёрдыми мышцами и рваными ранами.
Я тру лицо ладонями.
Что это было?
Что это, чёрт возьми, было?
Почему он смотрел на меня так?
Почему у меня до сих пор горят щёки?
Я ложусь в кровать, натягиваю одеяло до подбородка. Слышу, как он на кухне выключает телевизор. Потом свет. Потом его шаги в коридоре.
Он останавливается перед моей дверью. На секунду. Может, на две.
Я задерживаю дыхание.
Зайдизайдизайди. Нет, не смей даже прикасаться к ручке двери. Иди к себе спать.
Он идёт дальше. Своя комната. Дверь закрывается.
Тишина.
Я разочарованно выдыхаю, смотрю в потолок и долго не могу уснуть.
Он сказал «спасибо».
И впервые за всю неделю я не думаю о нём как о придурке.