я защищал её
6. Ваня
Я сижу на своей кровати, смотрю в стену и считаю.
Тридцать дней. Четыре недели. Двести шестнадцать часов бодрствования, если считать, что я сплю по восемь часов. Двести шестнадцать часов, в течение которых я буду делить этот блок с девчонкой, которая называет меня козлом, показывает фак и занимает мой душ по утрам.
Месяц.
Я провожу рукой по лицу. Тру переносицу. Глаза закрываются сами — усталость наваливается как бетонная плита. Гонки в выходные, учёба, теперь ещё это.
Она сказала «месяц» с такой интонацией, будто это я виноват. Будто это я залил её комнату. Будто это я написал коменданту «поселите её ко мне, пусть помучается».
Я ложусь на кровать, закидываю руки за голову. В потолке трещина, похожая на карту неизвестной страны. Я знаю каждую её развилку — рассматривал её сотни раз, когда не мог уснуть.
Сегодня тоже не усну.
Не из-за неё. Из-за себя. Из-за того, что когда она сказала «месяц», у меня внутри что-то ёкнуло. Не испуг. Не радость. Что-то среднее.
Смирись, Ваня. Она никуда не денется.
Ночь. Я не знаю, который час — телефон остался на кухне, а вставать лень. Горло пересохло. Пить хочется так, что язык прилипает к нёбу.
Я встаю, иду в коридор. Босиком, в одних трениках — в блоке душно, даже ночью.
На кухне темно. Я включаю свет — режет глаза, но терпимо. Пью прямо из горлышка бутылки — мне плевать на этикет.
И тут я слышу.
Звук идёт из её комнаты.
Я не хочу подходить. Я хочу выпить воды и уйти к себе. Закрыть дверь. Заткнуть уши подушкой.
Но звук... Он странный. Не музыка. Не разговор по телефону.
Всхлип.
Я замираю с бутылкой в руке.
Ещё один.
Она плачет.
Я не двигаюсь несколько секунд. Потом ставлю бутылку на стол и делаю шаг к её двери. Тише, чем мог бы. Босиком — бесшумно.
Толкаю дверь пальцами. Она открывается шире.
Аня сидит на кровати, поджав ноги. Волосы растрёпаны, падают на лицо. В одной футболке, длинной, серой — той самой, в которой она ходит тут. Рядом — телефон, салфетки, пустая кружка.
Она плачет. Не громко. Почти беззвучно. Плечи вздрагивают, она вытирает щёки тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текут. Нос красный. Глаза опухшие.
Я должен уйти. Это не моё дело. Она мне никто — временная соседка, которая бесит меня каждую минуту бодрствования.
Но делаю шаг в комнату.
Она поднимает голову. Видит меня.
И её лицо меняется — от горя к ярости за одну секунду. Как выключатель щёлкнул.
— Ты что здесь делаешь? — голос севший, хриплый. Она смахивает слёзы — резко, зло. — Уйди.
— Я услышал...
— Ничего ты не слышал. Уйди.
— Аня.
— Я сказала — уйди! — она хватает подушку и швыряет в меня. Подушка мягкая, попадает в плечо и падает на пол. Смешно. Нелепо. Но она не смеётся.
Я не ухожу.
— Что случилось? — спрашиваю я. Голос звучит ровнее, чем я чувствую.
— Не твоё дело.
— Ты плачешь в моём блоке. Это моё дело.
— В твоём блоке? — она почти смеётся, но смех выходит горьким, мокрым. — Ты сейчас серьёзно? Я плачу, а ты говоришь про свой блок?
Я делаю шаг ближе. Сажусь на корточки напротив неё — так, чтобы наши лица были почти на одном уровне. Она отодвигается к стене, но деваться некуда.
— Аня, — говорю я тихо. — Что случилось?
Она смотрит на меня долго. Глаза блестят — от слёз, от лампы, от злости. Потом опускает голову и говорит, глядя в пол:
— Этот козёл Круглов. Поставил мне три за контрольную.
Я молчу. Жду продолжения.
— Я решала её две пары, — голос срывается, она зажимает рот ладонью, но я всё равно слышу. — Всё правильно сделала. А он сказал «оформление небрежное». И поставил три. Потому что я девчонка. Потому что он ставит девчонкам три, «чтобы не зазнавались». Я ему в лицо сказала — а если бы парень сдал, ты бы поставил четыре? Он даже не отрицал.
Я смотрю на неё. На её красный нос, на тёмные круги под глазами, на пальцы, которые сжимают край футболки.
— Ты плачешь из-за тройки? — вырывается у меня.
Она поднимает голову. Взгляд — острый, как лезвие.
— Это просто оценка, — говорю я. — Пересдашь. Получишь четыре. Какая разница?
Она встаёт. Я тоже поднимаюсь — невольно, потому что она смотрит на меня с такой высоты, будто это она выше ростом, а не я.
— Какая разница? — переспрашивает она. — Какая разница, Ваня? Этот мужик уже десять лет ставит девчонкам тройки за то, что парням прощает. У меня одногруппница может из-за него стипендию потерять. А ты говоришь «какая разница».
— Я не об этом.
— А о чём? — она делает шаг ко мне. — О том, что я должна молча проглотить, потому что «это просто оценка»? О том, что моя работа ничего не стоит, потому что у меня почерк не такой, как ему нравится?
— Я просто не понимаю, — говорю я, и в моём голосе появляется раздражение, которого я не хочу, но не могу сдержать. — Как можно рыдать из-за одной тройки. Это жизнь, Аня. Бывает хуже.
— Хуже? — она смотрит на меня так, будто я только что плюнул ей в душу. — Ты прав. Бывает хуже. Например, жить в одной квартире с мужиком, который выключает свет, когда ты моешь голову. И который заходит в твою комнату без стука. И который считает, что его проблемы важнее, чем мои.
Она отворачивается. Подбирает с пола подушку, кидает её на кровать.
— Уйди, пожалуйста, — говорит она тихо. Устало. Сломленно.
Я стою несколько секунд. Хочу что-то сказать — что-то правильное, что-то, что не сделает меня козлом. Но слова не приходят.
Я выхожу. Закрываю дверь.
На кухне допиваю воду. Стою у окна, смотрю на тополя, которые чернеют в темноте.
Она плачет из-за тройки. Глупо. По-детски.
Но почему-то я не могу выбросить из головы её лицо. Не злое — впервые не злое. Разбитое.
Я иду к себе, ложусь на кровать. Смотрю на трещину в потолке.
Долго не засыпаю.
Три дня прошли в странном перемирии.
Она больше не занимала душ по утрам. Я просыпаюсь в 7:45, иду в ванную — свободно. Иногда слышу, как она возится у себя, иногда нет. На кухне после неё остаётся максимум кружка — одну она иногда забывает, но я молча ставлю её в мойку и не комментирую.
Она тоже молчит.
Мы не ссоримся. Мы вообще не разговариваем. Расходимся как два корабля в тумане — я на свои пары, она на свои. Вечером я закрываюсь у себя, она — у себя.
Я думал, это то, чего я хотел. Тишина. Порядок. Границы.
Но почему-то эта тишина давит сильнее, чем её крики.
Пятница. Последняя пара. Матанализ у того самого Круглова.
Я сижу на третьем ряду, слушаю его в пол-уха — тему я знаю, могу сдать хоть завтра. Но сегодня я здесь не за этим.
Я смотрю на Круглова.
Говорит с такой интонацией, будто все вокруг — дебилы. На девчонок смотрит противно. Я раньше не замечал — или не хотел замечать. Но после той ночи... после того, как она сидела на кровати с красными глазами...
Он вызвал к доске парня с первого ряда. Тот мямлил, путал формулы, три раза переспрашивал условие. Круглов терпеливо кивал, подсказывал, в конце сказал: «Ничего, в следующий раз получится, четыре вам за старание».
Четыре. За мямлю, который ничего не знает.
Я сжимаю ручку так, что она хрустит.
Звонок. Аудитория оживает, все собирают вещи. Круглов стоит у стола, листает журнал.
Я подхожу.
— Владимир Сергеевич, можно?
Он поднимает голову. Узнаёт меня — я у него с первого курса, оценки хорошие, он меня помнит.
— Иван. Что у тебя?
— У меня вопрос по контрольной, — говорю я. — Не по моей. По работе Нестеровой, первокурсницы.
Он поднимает бровь. Не удивлён — скорее, забавляется.
— А тебе какое дело до Нестеровой?
— Она... ну... попросила посмотреть её работу, потому что не понимала где ошиблась, — вру я, потому что нельзя говорить, что она живет со мной. — Там всё правильно решено.
Круглов откладывает журнал. Смотрит на меня с лёгкой усмешкой.
— Иван, ты за меня решил, как ставить оценки?
— Нет, — говорю я спокойно. — Я просто хочу понять логику. У неё решены все задачи. Оформление не идеальное, но читабельное. У Гриши с первого ряда оформление хуже было, вы тогда ему поставили четыре.
— Гриша — парень, — Круглов пожимает плечами. — Он старается.
— А Нестерова не старается?
Он молчит. Смотрит на меня. Усмешка сползает с его лица.
— Иван, ты чего добиваешься?
— Справедливости, — говорю я, чувствуя, как внутри закипает. — Если работа решена правильно, она заслуживает хорошей оценки. Независимо от того, кто её написал — парень или девушка.
В аудитории уже никого нет, только мы двое. Круглов садится на стул, закидывает ногу на ногу.
— Слушай, Иван, — говорит он вкрадчиво. — Я работаю здесь двадцать лет. Я знаю, кому какую оценку ставить. Нестерова получила то, что заслужила. Если ей что-то не нравится — пусть придёт на пересдачу.
— Она придёт, — говорю я. — И получит четыре. Потому что она знает материал. А вы просто не хотите это признавать.
Он смотрит на меня долго. Тяжело. Я не отвожу взгляд.
— Ты рискуешь, Иван, — говорит он наконец. — Я же и до тебя дотянуться могу.
— Можете, — киваю я. — Я всё равно скажу, что думаю.
Разворачиваюсь и ухожу.
В коридоре останавливаюсь. Сердце колотится — не от страха, от злости. Глупой, горячей, какой у меня не было давно.
Я защищал её.
Ту, которая показывает мне фак. Которая называет меня козлом. Которая плачет из-за оценок и бесит меня каждую секунду.
Я защищал её, потому что Круглов — мудак.
И потому что она была права.
Это не просто тройка. Это когда тебя не ценят не за дело, а за то, какая у тебя природа. Я этого не понимал. А теперь понял.
И почему-то внутри стало легче.
Не намного. Но легче.
Вечером я возвращаюсь в блок. Она на кухне — пьёт чай, смотрит в ноутбук. Замечает меня, но не здоровается.
Я прохожу мимо. Останавливаюсь на пороге своей комнаты.
— Нестерова, — говорю, не оборачиваясь.
— Что?
Я молчу секунду. Потом говорю:
— Пересдашь ты эту контрольную. На четвёрку.
Она не отвечает.
Я захожу к себе и закрываю дверь.