месяц
5. Аня
Я выхожу из блока, спускаюсь на первый этаж, иду к выходу. Настроение — хуже некуда.
Сегодня утром я мыла голову в полной темноте.
Я до сих пор не могу в это поверить. Я стояла мокрая, с шампунем в глазах, ничего не видя, на скользком кафеле, и этот козёл просто выключил свет. Выключил. Свет. Как будто мне пять лет и он мой папа, который наказывает за провинность.
Я показала ему фак. Стоя в полотенце. С мыльной головой. И не жалею.
До сих пор кипит внутри, когда вспоминаю его лицо — спокойное, наглое, с этими зелёными глазами, которые смотрели на меня без капли смущения. Он вообще способен смущаться? Или он из утробы вышел уже с полным комплектом самоуверенности?
— Аня! — голос из каморки.
Валентина Павловна стоит в дверях, подзывает меня пальцем. У неё лицо человека, который хочет сплетничать, но притворяется, что беспокоится.
— Иди сюда, дочка, — говорит она. — На секунду.
Я подхожу. Нехотя. У меня нет времени на её разговоры, но коменданта лучше не злить.
— Ну как ты? — она смотрит на меня поверх очков. — Устроилась? Не обижает тебя Ваня?
Ваня.
Я внутренне усмехаюсь. Значит, его зовут Ваня. Какое банальное, противное имя. Иван. Ваня. Ванёк. Как у сантехника. Как у дворника. Как у того, кто ничего из себя не представляет, но ведёт себя так, будто он пуп земли.
Конечно, его не могли назвать нормальным именем. Александр, Дмитрий, Михаил — нет. Именно Ваня. Идеально подходит этому накаченному, высокомерному, циничному...
— Всё супер, — говорю я, натягивая улыбку. — Мы отлично поладили.
Валентина Павловна щурится. Не верит. Но спорить не будет.
— Ну смотри, — говорит она. — Он парень хороший, только с характером. Ты тоже с характером. Я думала, вы не уживётесь.
— Ужились, — вру я. — Спасибо за беспокойство.
— Ладно, беги, — она машет рукой. — Опоздаешь на пары.
Я выхожу на улицу. Делаю глубокий вдох.
Ваня. Козёл с именем сантехника.
Я сижу на паре по матстатистике и ненавижу всё вокруг.
Преподаватель — мужик лет пятидесяти с фамилией Соболев, которую студенты за глаза переделали в «Соболь» — монотонно бубнит про дисперсию случайной величины. Его голос усыпляет даже задние ряды, где обычно тусуются второкурсники с ноутбуками. Я сижу на втором, пишу конспект от руки, потому что так лучше запоминаю.
Почерк злой. Буквы скачут, как будто обижены на мир.
Телефон вибрирует на столе.
Я бросаю взгляд на экран — мельком, чтобы Соболь не заметил. Сообщение от Валентины Павловны.
«Аня, по поводу твоей комнаты. Приходила комиссия, сказали, что стены должны полностью высохнуть, иначе будет плесень. Ремонт начнут через неделю. Ориентировочно месяц. Временное размещение продлевается. Держи меня в курсе, если будут проблемы».
Я перечитываю сообщение три раза.
Месяц.
Не две недели. Месяц.
Тридцать дней. Четыре недели. Сто двадцать душей по утрам с этим...
Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Считаю до пяти.
— Нестерова, — голос Соболя режет тишину аудитории. — Вам неинтересно?
Я открываю глаза. Он смотрит на меня поверх очков, с выражением «ты всё равно не сдашь». Хотя я сдам, я уже проходила это в прошлом вузе.
— Очень интересно, — отвечаю я ровно. — Дисперсия характеризует меру разброса случайной величины относительно её математического ожидания. Продолжайте.
Соболь хмыкает и возвращается к доске. Я зажимаю телефон в кулаке под партой.
Месяц. С этим накаченным, зелёноглазым, высокомерным...
Не думать. Конспект. Дисперсия.
Пишу буквы, но они всё равно получаются злыми.
Перемена. Я иду в столовую, потому что если я сейчас не съем что-нибудь сладкое, я убью следующего, кто на меня посмотрит.
В столовой душно, пахнет пережаренным луком и дешёвым кофе. Очередь как на Красную площадь в майские. Я встаю в хвост, листаю ленту в телефоне, чтобы не смотреть на затылок впереди стоящего.
Очередь движется медленно. Я поднимаю голову, чтобы оценить прогресс, и замечаю его за три человека до меня.
Кожанка. Русые волосы. Рост, который видно даже через головы.
Ваня.
Он не видит меня. Стоит, засунув руки в карманы, переговаривается с каким-то парнем из своей группы. Улыбается чему-то. У него есть улыбка — снисходительная, ленивая, как у кота, который наелся и теперь наблюдает за мышью.
Я отвожу взгляд.
Плевать. Он возьмёт свой чёртов обед, а я возьму свой и разойдёмся, как в море корабли.
Он подходит к витрине с десертами. Я вижу, как его рука тянется к стеллажу.
К последнему куску.
Моего любимого торта.
«Прага». Шоколадный, с масляным кремом, который здесь делают как в детстве. Я мечтала о нём всю пару. Планировала взять его с собой в комнату, закрыться, включить сериал и съесть в тишине, мысленно посылая Ваню в дальнее космическое путешествие без права возврата.
Он берёт его.
Берёт. Мою «Прагу». Последний кусок.
И даже не смотрит в мою сторону.
— Эй! — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.
Он оборачивается. Видит меня. Сначала мельком, потом всматривается. Узнаёт. И на его лице появляется это выражение — «а, соседка-психичка».
— Чего? — говорит он, уже с подносом в руках.
— Это мой торт, — говорю я, подходя ближе. Очередь замирает. На нас смотрят. Мне плевать.
— Торт принадлежит столовой, — он поднимает тарелку с «Прагой» на уровень глаз. — Я его взял. Значит, мой.
— Я хотела его взять.
— А я взял.
— Ты мог взять любой другой. Там есть морковный, — я киваю на витрину.
— Не люблю морковный.
— А я люблю «Прагу».
Он смотрит на меня. Потом на торт. Потом снова на меня.
— Твои проблемы, — говорит он и уходит к кассе.
Я стою, сжимая кулаки. Вся очередь смотрит на меня. Девушка за витриной с сожалением разводит руками — мол, не судьба.
— Чёрт с тобой, — бросаю я ему в спину.
Он не оборачивается.
Я беру морковный. Он сухой и безвкусный, как и ожидалось. Я ем его и представляю, что это лицо Вани.
Помогает слабо.
Вторая пара — матанализ.
Мой любимый предмет. Моя территория. Здесь я обычно чувствую себя в своей тарелке — цифры, формулы, чёткая логика. Мир, в котором всё имеет смысл.
Сегодня мир потерял смысл.
Преподаватель, доцент Круглов — мужик с репутацией козла — вернул мне контрольную с оценкой «удовлетворительно».
Три. За работу, которую я писала две пары.
Я подхожу к нему после пары, когда аудитория почти пуста. Осталось несколько человек — те, кто тоже ждёт своей участи.
— Владимир Сергеевич, можно?
Он поднимает на меня глаза. Усталые. Равнодушные. И чуть насмешливые — этот взгляд я уже научилась распознавать.
— Нестерова. У вас три. Придёте на пересдачу.
— Я хочу понять, за что три, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Второе задание решено полностью. Третье — с небольшим недочётом в выводе, но ответ верный.
Он берёт мою работу, смотрит. Листает. Потом возвращает.
— Оформление небрежное. Пояснений недостаточно.
— Вы не указывали требования к пояснениям в задании.
Он смотрит на меня долго. Тяжело.
— Нестерова, вы первый курс. Вы здесь, чтобы учиться, а не указывать преподавателям, что им делать.
— Я не указываю. Я хочу понять критерии оценки.
— Критерии — моё решение.
Я сжимаю папку с работами так, что хрустят пальцы.
— А если бы на моём месте был парень? — спрашиваю я.
Он замирает на секунду.
— Что?
— Если бы работу сдал парень. С таким же оформлением. С таким же недочётом в выводе. Вы поставили бы ему три?
Круглов откидывается на спинку стула. Складывает руки на груди. Улыбается — той улыбкой, которая не согревает, а унижает.
— Нестерова, не надо искать дискриминацию там, где её нет. Вы плохо оформили работу. Всё.
— У Иванова из третьей группы оформление хуже моего, — говорю я. — Он получил четыре.
— Иванов — другое дело.
— Почему?
— Потому что я так решил.
Он смотрит на меня с вызовом. Провоцирует. Хочет, чтобы я сорвалась, нахамила, дала ему повод пожаловаться декану.
Я не сорвусь.
— Спасибо за объяснение, Владимир Сергеевич, — говорю я ледяным тоном. — Очень содержательно.
Разворачиваюсь и ухожу.
В коридоре останавливаюсь. Прислоняюсь лбом к холодной стене. Закрываю глаза.
Я слышала про Круглова ещё до поступления. Старый козёл, который ставит девчонкам тройки «для их же блага». Потому что, цитата, «не зазнавались». Парням прощает любые косяки. Девушек разбирает по косточкам — почерк не тот, оформление не такое, на лекции сидит неправильно.
Я думала, меня это не коснётся. Я же решаю лучше всех. Я же знаю материал.
Не помогло.
Потому что дело не в знаниях. Дело в том, что у меня между ног, а не в голове.
Я ненавижу этот день. Я ненавижу эту неделю. Я ненавижу Ваню, который забрал мой торт, и Соболя, который бубнит про дисперсию, и Круглова, который считает себя богом, а баб — недостойными четвёрок.
И себя я ненавижу немножко тоже. За то, что не могу ничего с этим сделать.
Вечер. Я возвращаюсь в блок уставшая, злая и голодная.
Морковный торт давно переварился, а нормальной еды во мне не было со вчерашнего дня. Я заказываю доставку — суши, потому что хочу что-то нормальное, а готовить нет сил.
Сижу на кухне, жду курьера. Пью чай — свой, фруктовый. Смотрю в окно на тополя.
Ваня выходит из своей комнаты.
Без кожанки, в простой чёрной футболке. Волосы влажные — мылся, пока меня не было. В руках — кружка. Он идёт к чайнику, даже не смотрит на меня.
Молча заваривает свой «жидкий асфальт». Молча садится напротив.
Я молчу.
Он молчит. Ну и хорошо, я не готова слушать его бесячий голос.
Тишина такая густая, что можно резать ножом.
— Ты мне мешаешь жить, — говорит он наконец.
Я поднимаю глаза.
— Тебе?
— Тебе. Мне. Всем. — Он отпивает чай. Даже не дунул — обжёгся, но вида не подал. — Ты везде. На кухне. В ванной. В моей голове.
— В твоей голове? — я усмехаюсь. — Какая честь.
— Не перебивай. — Он ставит кружку на стол. Жёстко. Чай расплёскивается. — Ты заняла мой душ утром. Ты оставляешь посуду. Ты слушаешь свою музыку без наушников, когда думаешь, что меня нет. Ты...
— Я что?
— Ты ведёшь себя так, будто этот блок принадлежит тебе.
— Потому что комендант заселила меня сюда официально, — говорю я, сцепив зубы. — Я имею такие же права, как и ты.
— Ты имеешь права, — кивает он. — Но не имеешь понятия о границах.
— Это ты говоришь мне о границах? — я встаю. Стул скрежещет по полу. — Тот самый человек, который выключил свет, пока я мыла голову? Который вломился в мою комнату без стука? Который взял мою расчёску и чесал ею свои патлы?
Он тоже встаёт.
— Я уже извинился за расчёску.
— Ты сказал «извини» как будто это ничего не значит!
— А что это должно значить? — он делает шаг ко мне. — Это кусок пластика, Аня. Ты истеришь из-за пластика.
— Я истерю, потому что ты не уважаешь меня!
— А ты уважаешь меня? — его голос повышается. Впервые. Обычно он говорит ровно, как робот. А сейчас срывается. — Ты заняла мой душ в моё время. Ты оставила гору посуды, потому что тебе было лень.
— А ты храпишь!
— Я не храплю!
— Храпишь! Как трактор!
— Это ложь!
— Проверь! Запиши на диктофон!
Мы стоим друг напротив друга. Между нами — стол, две кружки, заварка, которая остыла. Наши голоса разлетаются по кухне, отражаются от кафеля, возвращаются эхом.
Я смотрю на него снизу вверх. Он смотрит на меня сверху вниз. Глаза в глаза. Мои тёмные в его зелёные. Моя ярость встречает его ярость, и они не гасят друг друга, а разгораются сильнее.
— Знаешь, в чём твоя проблема? — говорю я, почти шёпотом, но шёпотом злым, как шипение. — Ты думаешь, что мир вращается вокруг тебя. Что твоё время важнее моего. Твоя еда важнее моей. Твоя расчёска, твой душ, твоя гребаная тишина по утрам. А я здесь просто так. Приложение. Мебель.
— Ты не мебель, — говорит он. — Ты проблема.
— Спасибо, я польщена.
— Не за что.
Он разворачивается, хочет уйти.
— Месяц, — говорю я ему в спину.
Он замирает.
— Что?
— Месяц, — повторяю я. — Валентина Павловна написала. Мою комнату будут чинить месяц. Минимум.
Он медленно поворачивается.
Лицо — каменное. Но глаза... В глазах что-то меняется. Не смягчается — нет. Но становится тяжелее. Как будто он пересчитывает свои силы и понимает, что их не хватит на месяц такой войны.
— Месяц, — повторяет он, как будто пробует слово на вкус.
— Извините, мистер, — я развожу руками, и в моём голосе появляется эта гадкая, едкая сладость, которую я не могу сдержать. — Что мне тут ещё месяц минимум торчать. С вами. С вашими правилами. С вашим графиком душа и вашим храпом по ночам.
Он смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю жалеть, что сказала. Не потому, что боюсь. А потому, что в его взгляде появляется что-то, чего я не умею читать.
— Месяц, — говорит он в третий раз.
Потом разворачивается и уходит к себе.
Дверь закрывается не громко. Тихо. Почти аккуратно.
Это пугает сильнее, чем если бы он хлопнул.
Я остаюсь на кухне одна. Смотрю на его остывший чай. На свою кружку, где плавает пакетик.
Месяц.
Я сама это сказала, и теперь это звучит как приговор.
Сажусь на стул. Обхватываю голову руками.
И чувствую, как глаза начинает щипать.
Но я не плачу. Я не плачу из-за него. Никогда.