территория
4. Ваня
Воскресенье прошло в тишине.
Я занимался почти весь день. На столе — ноутбук, три учебника по термеху, конспект, который я переписываю уже третий раз, потому что почерк у меня как у хирурга после ночной смены. Напротив — список задач, которые нужно сдать к среде. Я не люблю откладывать. Я вообще не люблю, когда что-то висит над душой.
Изредка я слышал её — за стенкой. Шаги. Звук закрывающейся дверцы шкафа. Один раз — приглушённый смех, наверное, в телефон.
Я старался не прислушиваться.
Это не моё дело. Она соседка временная. Через неделю-две съедет. Зачем мне знать, с кем она смеётся и почему у неё лёгкая походка, когда она идёт на кухню за водой?
К вечеру я проголодался. Сварил гречку — свою, без соли, потому что забыл купить. Съел прямо из кастрюли, стоя у плиты. Не хотелось мыть лишнюю тарелку.
Потом пошёл в свою комнату — доделать задачи.
Но через пару часов что-то щёлкнуло в голове. Кастрюля. Я не поставил её в мойку, а после гречки это смертельно.
Захожу на кухню.
И останавливаюсь.
В мойке — гора посуды.
Тарелки. Две кружки. Вилка. Ложка. Кастрюлька маленькая, из-под каши. Сковородка. Всё это свалено вперемешку, с остатками еды, которая уже начала подсыхать.
Я смотрю на это пять секунд. Потом ещё пять.
Это не моё. Я сегодня пользовался только кастрюлей для гречки — не мыл, да, но это одна кастрюля.
Аня.
Конечно, Аня.
Я выхожу в коридор. Стучу в её дверь. Коротко. Два раза.
Тишина.
Стучу ещё раз. Громче.
— Открой.
Ничего.
Я стучу кулаком — уже не вежливость, а требование.
— Открой, я знаю, что ты там.
Дверь открывается рывком. Она стоит на пороге — в наушниках, один провод свисает. Волосы растрёпанные, на лице выражение «ты прервал меня в самый неподходящий момент».
— Что? — говорит она громче, чем нужно, потому что не слышит себя из-за музыки.
Я выдёргиваю наушник из её уха.
— Посуда, — говорю.
Она смотрит на меня. Потом переводит взгляд в сторону кухни. Потом снова на меня. И закатывает глаза.
— Серьёзно? — она скрещивает руки на груди. — Ты пришёл меня будить из-за посуды?
— Во-первых, ты не спала, — перечисляю я по пальцам. — Во-вторых, я не будил. В-третьих, посуду надо мыть. Это базовое правило жизни в общем пространстве.
— Я помою, — она отворачивается, делает шаг обратно в комнату. — Потом.
Я ловлю дверь рукой — не даю закрыться.
— Сейчас.
Она оборачивается. В глазах — знакомое уже бешенство. С искрами.
— Слушай, я занята. У меня курсовая. Я не буду прерываться, потому что тебя бесят три тарелки в мойке.
— Три? — я усмехаюсь. — Ты вообще заходила на кухню?
— Заходила, я потом помою, отстань.
— Не отстану, пока не помоешь.
Она вздыхает так, будто я прошу её вырыть траншею голыми руками. Выходит из комнаты, идёт на кухню тяжелой походкой. Злится. О да, детка, мы будем играть по моим правилам.
Я иду за ней на кухню. Она смотрит на гору посуды. Молчит.
— Это не всё моё, — говорит она наконец.
— Моя там одна кастрюля.
— А сковородка?
— Твоя.
— А маленькая кастрюлька?
— Тоже твоя, — я победно улыбаюсь.
Она оборачивается ко мне. Смотрит снизу вверх — я всё ещё в дверном проёме, занимаю почти весь проход.
— Иди помой сам, — говорит она ровно. — Если тебе так мешает.
Я не двигаюсь.
— Это не моя посуда.
— А мне плевать, — она улыбается — той улыбкой, которая не согревает, а режет. — Ты же мужчина. Сильный. Самостоятельный. Что тебе стоит?
Я смотрю на неё. Молча. Долго.
В её глазах — вызов. Она проверяет, поведусь ли я. Сорвусь ли на крик. Начну ли доказывать, что я главный.
Не дождётся.
Я делаю шаг вперёд — она не отступает. Подхожу к мойке, беру её тарелку. Держу перед её лицом.
— Это твоя тарелка, — говорю тихо. — Ты ела из неё. Ты её испачкала. Ты её моешь.
Она смотрит на тарелку. Потом на меня.
— Или, — продолжаю я, — ты не моешь. Тогда я выкину её в мусорку. И всё остальное, что ты оставила. А ты будешь есть из своих рук, как собака.
Её глаза сужаются.
— Ты не посмеешь.
— Попробуй.
Мы смотрим друг на друга. Тишина на кухне — только холодильник гудит где-то под столешницей.
Она первая отводит взгляд.
И молча идёт к мойке.
Включает воду. Берёт губку. Начинает мыть — свои тарелки. Мою кастрюлю не трогает. Я замечаю это, но молчу.
Она трёт тарелку с такой силой, будто это моё лицо. Плечи напряжены. Волосы падают на лицо — она сдувает их, но они возвращаются.
Я стою, наблюдаю. Не потому, что хочу её унизить. А потому, что если я уйду — она выключит воду через пять секунд и пойдёт досматривать сериал.
Она заканчивает. Выключает воду. Поворачивается.
— Готово, — говорит ледяным тоном.
— Умничка, — говорю я.
Это была ошибка.
Её лицо меняется — от усталости к чистой, незамутнённой ярости. Она сжимает губку так, что из неё течёт вода.
— Не смей меня так называть, — цедит она.
Я пожимаю плечами.
— Помыла посуду — умничка. Что здесь такого?
Она делает шаг ко мне. В руке — мокрая губка. Я почти вижу, как она прикидывает траекторию броска.
— Ещё одно слово, — говорит она, — и эта губка полетит в твою физиономию.
— Не полетит, — говорю я. — Испачкаешь пол. Мыть потом.
Она сжимает челюсть. Разворачивается. Уходит в свою комнату — спиной вперёд, чтобы я видел её профиль, напряжённые скулы, тёмные глаза, которые обещают мне долгую и мучительную смерть.
Дверь захлопывается.
Я смотрю на мойку. Чисто.
Мою свою кастрюлю. Быстро, без мыла — и так сойдёт. Вытираю руки о полотенце.
В коридоре тишина.
Но я слышу — за её дверью включилась музыка.
Я усмехаюсь и ухожу к себе.
Маленькая победа.
Понедельник. 7:55.
Я встаю по будильнику. У меня есть ровно пять минут, чтобы прийти в себя и пойти принимать душ. Натягиваю треники. Иду в коридор.
Душ.
Мой. С восьми до восьми пятнадцати.
Поворачиваю ручку двери в ванную.
Заперто.
Изнутри. На щеколду.
Я слышу воду. Она льётся на полную, бьёт по кафелю. В щель под дверью пробивается свет и влажный воздух, пахнущий яблоком.
Смотрю на часы. 7:59.
Она знает. Она специально.
Стучу. Коротко, костяшками.
— Эй.
Вода не выключается. Она делает вид, что не слышит. Стучу громче — кулаком.
— Я сказал, выходи. У нас договорённость.
Ничего. Только шум воды.
Я сжимаю челюсть. Смотрю на дверь. На выключатель на стене. Не хочешь по хорошему, Анечка — будет по плохому.
— Последний раз предупреждаю, — говорю я сквозь дверь. — Открывай.
Тишина.
Тогда я тяну руку к выключателю. И щёлкаю им.
Свет в ванной гаснет.
Вода выключается почти мгновенно. Резко, как обрезали.
Тишина.
Я слышу, как она замерла там, внутри. В темноте. Мокрая.
— Ты выключил свет, — голос из-за двери. Не крик. Тихо. И от этой тишины мурашки идут по спине.
— Выходи, — говорю я.
— У меня шампунь в глазах. Я ничего не вижу.
— Это не моя проблема.
— Включи свет.
— Выйди из душа, тогда включу.
Слышу, как она двигается в темноте. Шаркает босыми ногами по мокрому кафелю. Что-то роняет — пузырёк, наверное, с шампунем. Ругается сквозь зубы. Не матом — коротко, по-своему: «Чёрт».
Потом щеколда щёлкает.
Дверь открывается.
Она стоит на пороге.
Волосы мокрые, тяжёлые, сосульками свисают на лицо и плечи. На голове — шапка белой пены, которая медленно стекает по вискам, по шее, теряется где-то в ложбинке между ключиц. Она прижимает к груди полотенце — маленькое, явно не рассчитанное на такой манёвр. Второй рукой держится за косяк, потому что в темноте боится поскользнуться.
Я вижу всё. Мокрые плечи, капли на ключицах, полотенце, которое держится на честном слове и локтевом зажиме.
Её лицо. Красные пятна на щеках — то ли от горячей воды, то ли от ярости. Глаза щурятся — шампунь действительно попал в глаза. Ресницы слиплись. Но даже сквозь это она смотрит так, будто прикидывает, с какого угла было бы удобнее бить.
— Включи, — говорит она. — Пожалуйста.
Я включаю.
Ванная заливается белым. Она моргает, промокает глаза тыльной стороной ладони — полотенце при этом сползает, она снова его перехватывает, локтём прижимая к груди.
— У тебя пять минут, — говорю я. — Приведи себя в порядок. И больше не занимай мой душ.
— Твой душ? — переспрашивает она. Голос сел от злости. — Ты вообще слышишь себя? Это общая ванная.
— Душ — общий. С восьми до восьми пятнадцати — мой.
Она смотрит на меня. Мокрая, полуголая, с мыльной головой, в полотенце, которое вот-вот упадёт. И находит в себе силы улыбнуться. Не той улыбкой, которая согревает. А той, которая режет.
— Ты козёл.
— Я в курсе. Пять минут. Пошла.
Она показывает мне средний палец.
Прямо в лицо.
Потом разворачивается — полотенце на секунду отклеивается от груди, я отвожу взгляд, но не успеваю до конца — и захлопывает дверь перед моим носом.
Щеколда не щёлкает — она оставляет её открытой.
Я стою в коридоре. Слышу, как она включает воду.
Через четыре минуты вода выключается.
Ещё через минуту дверь открывается. Она выходит — в халате, накинутом на ходу. Волосы мокрые, закручены в тугой узел из полотенца на затылке. Лицо красное, чистое, без намёка на улыбку.
Проходит мимо меня, даже не взглянув.
Плечом задевает моё — специально, я уверен.
Захожу в ванную.
Пахнет яблоком. Её шампунь оставил пену на стенках душа, на кафеле, даже на кране.
Я открываю горячий кран на полную. Жду, пока пойдёт пар.
Стою под струёй, сжимая кулаки.
Она показала мне фак. Полуголая. В темноте.
И я почему-то до сих пор вижу это перед глазами.
Две недели.
Всего две недели.
Я справлюсь.