расчёска
3. Аня
Я захлопываю дверь своей комнаты с такой силой, что трещит гипсокартон.
Чай расплёскивается через край, обжигает палец. Я не чувствую. Я вообще сейчас ничего не чувствую, кроме глухой, пульсирующей злости, которая разгоняет кровь быстрее любой тренировки.
Кто он вообще такой?
«Душ с восьми до восьми пятнадцати — мой». «Музыку слушай в наушниках». «Я встаю в восемь, не разговариваю, не трогай, моё-моё-моё».
Я ставлю чашку на стол. Кружка стукается о дерево — громко, резко.
Зелёные глаза, накаченные плечи, эта манера смотреть сверху вниз, будто я какая-то проблема, которую нужно решить. «Иди к своим, обсуждать туфельки и платья». Серьёзно? Мы в две тысячи двадцать шестом, а он всё ещё мыслит штампами из девяностых?
Я сажусь на кровать, поджимаю ноги.
Надо выдохнуть. Надо успокоиться.
Но не получается.
Потому что я знаю тип. Такой потащит сюда девчонок. Каждую ночь. Будет закрываться с ними в своей комнате, а я буду сидеть и слушать, как стонет его мымра и эти приглушённые звуки, от которых хочется вырвать себе уши.
Я уже через это проходила. В прошлой общаге соседка приводила парней. Это было мерзко. Хорошо, что я отчислилась оттуда и перепоступила в другой город. А тут — сосед-парень. Который приведёт девчонок. И мне придётся это слушать.
Я сжимаю подушку.
— Козёл, — говорю в пустоту.
Мне физически противно от него. От его запаха — бензин, пот, какая-то дешёвая туалетная вода. От его голоса — низкий, насмешливый, как будто он всегда надо мной смеётся. От его привычки щуриться, когда он говорит.
Потом надеваю наушники.
Включаю первую попавшуюся серию «Дневники Вампира» — Деймон Сальваторе хотя бы красивым лицом отвлечёт от реальности. Громкость на максимум, чтобы не слышать, как он там ходит по своей комнате.
Я не замечаю, как вырубаюсь.
Утро приходит солнечным ударом.
Я открываю глаза и сначала не понимаю, где я. Бежевый потолок. Бледно-зелёные стены. Окно, в которое ломится жёлтый, по-осеннему жёсткий свет.
Потом вспоминаю.
Мужской блок. Вчерашний вечер.
Чувствую, как к горлу подкатывает привычное раздражение. Но я не даю ему победить — не сейчас.
Я выбираюсь из кровати, потягиваюсь. Пальцы касаются подоконника, дёргаю раму вверх — она поддаётся со скрипом, будто не открывалась годами.
Уличный воздух врывается в комнату. Пахнет мокрыми тополями, бензином с дороги и свободой. Солнце — настоящее, тёплое, как в детстве, когда мама будила меня не будильником, а поцелуем в лоб.
Я улыбаюсь сама себе.
Сегодня хороший день. Я это чувствую.
На мне футболка — длинная, серая, почти до колен. Сосед спит — воскресенье, он сказал, что спит до одиннадцати.
Я выхожу в коридор. Босиком. Зеваю — широко, по-кошачьи, никого не стесняясь.
Толкаю дверь в ванную.
И застываю.
Он стоит у раковины.
На нём только полотенце. Белое, махровое, низко на бёдрах — слишком низко, чтобы я могла притвориться, что ничего не вижу. Вода стекает по его плечам, по спине, по этим дурацким мышцам. Волосы мокрые, тёмные, зачёсаны назад. Он смотрит в зеркало, чистит зубы и расчесывается.
Моей расчёской. Он расчёсывает свои мокрые патлы моей расчёской.
Я вижу её. Чёрную, пластиковую, с редкими зубьями — я купила её на вокзале, когда приехала в этот город, и она стала моей. Моей. Не его.
— Ты, — голос вырывается раньше мысли. Я хотела крикнуть его имя, но поняла, что не знаю его.
Он не вздрагивает. Даже не поворачивается. Просто продолжает водить расчёской по голове, размеренно, будто так и надо.
Я делаю два шага вперёд, хватаю расчёску. Выдёргиваю из его руки.
Он поворачивается.
Зеленоглазый.
Вблизи это видно лучше. Зелёные, с тёмной каймой. Ненавижу этот цвет. Такие глаза бывают у котов, которые смотрят на мышь перед тем, как убить. И у него — такие же. Хищные. Холодные. Мерзкие.
И смотрит на меня без капли смущения. Только лёгкое любопытство, как на таракана, который выполз на кухню.
— Ты совсем охренел? — я поднимаю расчёску, как доказательство. — Это моё!
— Психичка, — роняет он равнодушно.
Потом поворачивается к раковине. Сплёвывает пасту. Промывает рот. Я стою с расчёской в руке и чувствую, как краснею — не от смущения, от бешенства.
Он выпрямляется. Смотрит на меня в зеркало — поверх моего отражения. У него под кожей играют желваки.
— Успокойся, — говорит он. — Это просто расчёска.
— Это моя расчёска! — повторяю я, потому что аргументов больше нет, а голос начинает срываться на фальцет. — Ты не имеешь права трогать мои вещи! Вчера были твои правила, да? А где в твоих правилах пункт «буду лапать чужое без спроса»?
Он медленно поворачивается ко мне всем телом.
Полотенце держится. Едва. Но и на этом спасибо.
— Я не знал, что это твоё, — говорит он спокойно, как ребёнку. — Оно лежало на стиральной машине.
— И что? Ты увидел чужую расчёску в чужой ванной и решил, что можно?
— Я увидел расчёску в ванной, которую мы делим, — поправляет он. — И решил, что это общая.
— Общая? — я почти смеюсь. — Общая расчёска? Ты серьёзно?
Он пожимает плечами. Мышцы на груди двигаются. Я смотрю на его ключицы, на каплю воды, которая скатывается по шее и теряется где-то там, где начинается полотенце.
Отвожу взгляд.
— В следующий раз пиши на своих вещах «Собственность истерички Ани», — говорит он. — Я не экстрасенс.
— В следующий раз просто не трогай то, что не твоё. Это называется «уважение», слышал о таком?
Он смотрит на меня сверху вниз — босиком я еле достаю ему до подбородка. Накаченный, зелёноглазый, с мокрыми волосами и полотенцем на бёдрах. Типичный качок. Качок-дебил, который думает, что мир вращается вокруг него и все обязаны им поклоняться. Хах. Ещё чего.
— Слушай, — говорит он тихо, почти ласково. — Нам придётся жить вместе две недели. Если ты будешь истерить из-за каждой мелочи, мы оба сойдём с ума. Я взял твою расчёску, потому что она лежала на виду. Извини.
Извини? Он сказал «извини»?
Я открываю рот, чтобы ответить, но он уже выходит из ванной. Полотенце колышется. Я отворачиваюсь к стене, сжимая расчёску в кулаке.
— И прикрой дверь, — бросает он из коридора. — Сквозняк.
Я слышу, как закрывается его комната.
Стою в ванной одна. Смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале — красные пятна на щеках, растрёпанные волосы, футболка сбилась набок.
Злюсь.
На него. На себя. На то, что заметила, какие у него глаза.
Затем мою расчёску — дважды, с мылом — потом долго стою под горячим душем, чтобы смыть и его запах, и эту дурацкую утреннюю сцену. Вода шумит, пар застилает зеркало, я тру мочалкой плечи, спину, ноги — слишком сильно, будто могу оттереть впечатление его голого торса из памяти.
Не получается.
После душа я чувствую себя чище. Буквально и морально.
На кухне никого. Хорошо. Никто не будет указывать мне как правильно заваривать чай.
Я завариваю чай — свой, фруктовый. Грею руки о кружку, смотрю в окно на тополя. Солнце уже поднялось выше, двор залит светом, какой-то первокурсник тащит через лужу гитару.
Иду в комнату, снимаю с волос полотенце. Достаю фен из своей комнаты. Включаю в розетку на кухне — там зеркало больше. Сушу волосы. Шум фена заглушает мысли.
Расчёсываюсь. Своей расчёской.
Потом одеваюсь — джинсы, кроссовки, свободный свитер, серый, с высоким воротом. Надеваю рюкзак — лёгкий, только кошелёк, телефон, список продуктов в заметках.
Яйца. Гречка. Помидоры. Чай — потому что мой заканчивается, а его похож на жидкий асфальт. Молоко. Хлеб.
Перед выходом заглядываю в коридор. Тишина. Его дверь закрыта.
Хорошо.
Я выхожу из блока и набираю полную грудь воздуха.
Солнце, тополя, воскресенье. Я куплю продукты, вернусь, закроюсь в своей комнате и буду делать лабы по матанализу. А этот придурок пусть хоть весь день ходит в полотенце.
Мне всё равно.
Совсем. Но надо узнать его имя.