соседка
2. Ваня
Я ненавижу субботу.
Не потому, что в субботу все отдыхают. А потому, что в субботу вечером я всегда возвращаюсь таким, что единственное желание — добраться до душа, упасть лицом в подушку и не вставать до понедельника.
Сегодня было особенно хреново.
Две гонки подряд. Я люблю мотоциклы, скорость, адреналин... Но сегодня это вымотало меня.
Первая — на деньги, мелкие, но нужные. Вторая — так, для души, но закончилась тем, что пришлось уходить от полицейской погони через дворы. Колесо спустило на подъезде к общежитию. Я закатил мотоцикл в гараж на соседней улице пешком. В кожанке, в шлеме, с адской болью в правом плече, потому что на второй гонке какой-то козёл подрезал меня на повороте, и я едва удержал байк.
Я хочу в душ. Я хочу спать. Я не хочу никого видеть, слышать, трогать и тем более разговаривать.
Блок 4. Коридор. Моя дверь — серая, обшарпанная. Вставляю ключ. Замок привычно щёлкает.
И тут я слышу музыку.
Не громко. Фоново. Но это не моя музыка. Я слушаю или тишину, или тяжёлое что-то, без этих пищащих синтезаторов. А здесь — электроника, ритмичная, с приглушённым басом.
Я замираю в коридорчике. Смотрю на свою дверь — слева. Потом на правую.
Свет пробивается из-под двери. Значит, кто-то там есть.
Комендант предупреждала? Нет. Конечно, нет. Зачем предупреждать, когда можно сделать сюрприз. Наверное, подселили какого-то первокурсника. Будет теперь сопеть, мешать, занимать душ по утрам.
Я вздыхаю. Глубоко. Сдерживая желание просто развернуться и уйти в гараж спать на мотоцикле.
Стучу. Один раз. Коротко.
Не дожидаясь ответа, открываю дверь.
И застываю.
Передо мной — девчонка.
Шатенка. Волосы чуть ниже плеч, мокрые — видимо, только из душа. Худенькая, в смысле без лишнего, но не тощая. Лопатки острые. Она повернула голову и посмотрела на меня через плечо. Тёмные глаза — сейчас в них ужас напополам с яростью.
Потому что она переодевается.
На ней только джинсы, расстёгнутые на поясе, и лифчик. Чёрный, спортивного типа. Руки замерли на молнии джинсов. Она явно собиралась натянуть футболку, но не успела.
Я тоже не успел закрыть дверь.
— Ты охренел?! — её голос режет воздух, как нож.
Она хватает первую попавшуюся вещь — ею оказывается моя же ветровка, висевшая на комоде рядом (я использовал эту комнату вместо балкона и повесил эту ветровку, чтобы из неё выветрился запах бензина) — и прижимает к груди. Но поздно. Я уже всё видел. Не специально. Но видел.
— Стучаться не учили?! — орёт она. — Это моя комната!
— Учили, — говорю я ровно, хотя внутри всё закипает. — Я постучал.
Наверное, мне стоило бы отвернуться и уйти.
— Ты не подождал ответа! — я вижу ярость в её глазах.
— Потому что это моя, блядь, комната. — Я делаю шаг вперёд, захожу в дверной проём. Не напугать, нет. Просто обозначить границы. — Ты кто такая и почему ты здесь?
Она смотрит на меня волком. Даже не прикрывается уже — просто держит ветровку перед грудью, как щит. Но глаза не отводит. Это редкость. Обычно девчонки отводят.
— Не твоё дело, — цедит она сквозь зубы.
— Моё, — я киваю на дверь за своей спиной. — Моя комната слева. Мой блок. Мой душ. Моя кухня. И тут вдруг появляется какая-то...
Я смотрю на неё. Ветровка сползает. Она снова её подхватывает.
— ...девчонка, которая занимает мою территорию и слушает свою музыку.
Она закатывает глаза.
— Это мужской блок, — говорю я, потому что вдруг она не в курсе. — Ты ошиблась этажом. Иди к своим девчулям, обсуждать туфельки и платья.
Я знаю, что это грубо. Я знаю, что это пошло. Мне плевать. Я устал, у меня болит плечо, я хочу в душ, а вместо этого стою и смотрю, как какая-то девица трясётся от злости в моей же комнате.
Её глаза сужаются.
— Туфельки и платья? — переспрашивает она медленно, с интонацией, от которой хочется сделать шаг назад. — Серьёзно? Ты это сейчас сказал?
— Серьёзно.
— Слушай сюда, ковбой, — она наконец натягивает мою ветровку (нагло, между прочим — даже не спросила). — Меня сюда заселила комендант. По твою душу я не напрашивалась. Я вообще предпочла бы жить в коридоре, чем делить туалет с мужиком, который не умеет стучаться. Но так вышло. И я отсюда не съеду, пока моя комната не высохнет после потопа.
— Потопа? — я не понимаю.
— Не твоё дело, — шипит она. — Просто прими факт: я здесь. На неделю. Может, на две. И я не собираюсь выслушивать от тебя, куда мне идти и что мне делать.
Она делает шаг ко мне. Ветровка болтается на её худых плечах, джинсы всё ещё расстёгнуты. Но она ведёт себя так, будто на ней вечернее платье, а я — прислуга.
— А теперь выйди, — говорит она. — Я хочу одеться.
Я смотрю на неё несколько секунд. Тёмные глаза, мокрые волосы, острые ключицы под воротником моей ветровки. Она не отводит взгляд. Стоит и ждёт, когда я сделаю, как она сказала.
И это бесит больше всего.
— Выйди, — повторяет она тише, но твёрже.
Я выхожу.
Не потому, что испугался. А потому, что у меня нет сил на этот цирк.
Захлопываю за собой дверь её комнаты — с силой, чтобы она поняла: я не рад, я не согласен, я в бешенстве. Иду к себе. Моя комната пахнет привычно — кожей, бензином (с прошлой недели, надо проветрить), моим гелем для душа.
Я сажусь на кровать, сжимаю переносицу пальцами.
И тут снова музыка. Та же. Электронная. Из-за стены.
Достало.
Я встаю, выхожу в коридор, стучу в её дверь. Три раза. Громко.
— Сделай потише!
Тишина на секунду. Потом её голос — сквозь дверь, ехидный:
— Пошёл ты.
Я закрываю глаза. Считаю до пяти.
Потом разворачиваюсь и иду к коменданту.
Валентина Павловна пьёт чай в своей каморке. На стойке — корвалол, кроссворды, телевизор бормочет что-то про погоду.
— У меня в блоке девчонка, — говорю я без предисловий.
Она поднимает на меня глаза поверх очков. Взгляд усталый, как у человека, который уже всё предвидел.
— Здрасьте, Ваня. Я тоже рада тебя видеть. Как дела? Как учёба?
— В блоке девчонка, — повторяю я. — Почему?
Не то, чтобы я против девчонок в моём блоке. Но только если я сам её привёл и собираюсь провести с ней какое-то время.
Она вздыхает. Тяжело, с присвистом. Снимает очки, протирает их краем халата.
— Потоп был в женском крыле. У Ани комната затоплена. На две недели, пока не высохнет. Мест свободных нет. У тебя в блоке есть свободная как раз.
— Мой блок — не общественное место.
— Твой блок — собственность университета, — жёстко говорит комендант.
— Вы могли меня предупредить.
— Могла, — соглашается Валентина Павловна. — Но ты вчера не ночевал. А сегодня я тебя не видела, мимо меня проскочил, даже не поздоровался.
Я молчу. Потому что она права. И мне стыдно, что не поздоровался.
— Временное переселение, — говорит она. — Неделя, может, чуть больше. Потом она съедет. Потерпи, Ванюш.
— А если я не хочу терпеть?
Она смотрит на меня с тем самым выражением — усталым, всезнающим, чуть насмешливым.
— А куда ты денешься? Жалобу напишешь? Ты у нас вообще официально не живёшь, Вань. Ты прописан у матери, а в общаге — потому что бабушка твоя золотой человек.
Я помню. И она это знает.
— Поэтому, — Валентина Павловна снова надевает очки, — терпи. Девочка нормальная. Не пьёт, не курит. Учится на матфаке, кстати. Мозги есть. Разберётесь.
Я разворачиваюсь и ухожу. Потому что она права. Слышу за спиной:
— И не пугай её, Вань!
Не отвечаю. Ничего, она ещё сама убежит.
Возвращаюсь в блок. Музыка стихла. Хотя бы так.
Захожу в свою комнату, закрываю дверь на щеколду. Мало ли, вдруг тоже ворвется ко мне. Стягиваю кожанку — плечо ноет, синяк будет знатный. Бросаю куртку на стул, стягиваю футболку. В зеркале уже видно краснеющее пятно.
Душ. Сначала душ.
Иду в санузел — общий, между нашими комнатами. Плитка казённая, белая в синюю полоску. Зеркало запотевшее — она, видимо, мылась недавно. Пахнет её шампунем — чем-то сладким, цветочным.
Бесит.
Включаю воду. Горячую, почти кипяток. Стою, подставляю плечо под струю, сжимаю зубы. Боль — это хорошо. Боль отрезвляет.
Плечо отпускает не сразу. В голове прокручивается её лицо: тёмные глаза, мокрая прядь на лбу, ветровка моя на голое тело. И эта интонация — «пошёл ты» — сказанная так, будто она меня не боится.
Странная.
Обычно боятся.
После душа я чувствую себя почти человеком. Надеваю чистые треники, футболку. Выхожу на кухню — хочу воды.
Она там.
Стоит у плиты, заваривает чай. В своей одежде — наконец-то — чёрные шорты, серая футболка. Моя ветровка висит на стуле — она её сняла. Слава богу. Мне не жалко, но нужно соблюдать границы.
Она что-то ищет в моём холодильнике. Моём, потому что я его мыл, я его размораживал, я в нём храню свою еду.
— Там ничего твоего нет, — говорю я с порога.
Она не вздрагивает. Даже не оборачивается.
— Не волнуйся, мне твои объедки не нужны, — отвечает спокойно. — Я ищу, куда можно поставить своё. Потому что у тебя тут бардак.
Я подхожу ближе. Заглядываю в холодильник — и да, бардак. Но это мой бардак. Я сам его устроил, мне так удобно.
— Слушай, — говорю я. — Раз уж нам придётся жить вместе неделю...
— Две, — поправляет она.
— ...две недели, — цежу сквозь зубы, — давай договоримся.
Она наконец поворачивается. Смотрит на меня в упор.
— О чём?
— О правилах, — я опираюсь плечом о косяк. — Я встаю в восемь каждый день, кроме воскресенья. В воскресенье я сплю до одиннадцати. В будни душ с восьми до восьми пятнадцати — мой. Утром я не разговариваю. Вечером — тем более, если я устал. Музыку слушай в наушниках. Не трогай мои вещи. Моя еда — моя. Твоя — твоя.
Она слушает. Лицо непроницаемое.
— Всё, командир? — спрашивает.
— Пока да.
Она делает глоток чая. Смотрит на меня поверх кружки.
— Тогда мои правила, — говорит она. — Девчонок не приводить. Вообще. Ни для чего. Если уж так прижмёт — предупреди за час, чтобы я успела уйти подальше и не слышала ваши вздохи и ахи. И чтобы ни одна волосинка не осталась в душе. После одиннадцати — никаких друзей в блоке, если будешь мешать мне спать — получишь в нос, — она кривит губы в подобии улыбки.
Я сжимаю челюсть.
— Моя еда — моя, — продолжает она. — Если ты съел мою гречку — ты мне должен. Если я съела твою — ты можешь меня убить. Но предупреждаю: я буду защищаться.
— Ещё что-то?
Она делает ещё глоток.
— Да, — она ставит чашку на стол. — Не заходи в мою комнату без стука. И не подглядывай, когда я переодеваюсь. Потому что в следующий раз я не буду прикрываться этой... вонючей ветровкой. Я сразу ударю.
— Ты не ударишь, — говорю я.
— Проверим?
Мы смотрим друг на друга. Тёмные глаза в зеленые. В моём блоке теперь пахнет её чаем — каким-то фруктовым, приторным. Она не моргает. Я — тоже.
Потом она разворачивается, берёт чашку и уходит в свою комнату.
Не закрывает дверь до конца — оставляет щель. Демонстративно. Чтобы я видел, что она меня не боится.
Идиотка.
Я закрываю холодильник, наливаю себе воды, выключаю свет на кухне.
Захожу к себе. Закрываю дверь. Падаю на кровать.
Плечо болит. Голова гудит. Из-за стены — тишина. Она не включила музыку.
Наверное, это моя маленькая победа.