На грани/Мел

Женя медленно приходила в себя. Голова была тяжелой, будто налитой свинцом, а тело чужим и непослушным. После большой потери крови и героина все ощущалось приглушенно и болезненно. Руки от локтей до запястий туго стягивали бинты, под которыми пульсировала тупая, ноющая боль. Во рту пересохло, язык казался шершавым. Легкая тошнота подкатывала к горлу при каждом движении, а перед глазами иногда плыли темные пятна. Зрачки оставались узкими, почти точечными, хотя она сама этого еще не видела. Сердце билось неровно, слабо.
Она лежала в больничной палате. За окном уже стоял яркий дневной свет, холодный и беспощадный. На стуле возле койки сидел отец. Белый халат был накинут, воротник помят. Он сидел сгорбившись, пустой взгляд опущен в пол, руки сцеплены так сильно, что костяшки побелели. На небольшом диванчике у стены спала мама, свернувшись под тонким больничным пледом. Её дыхание было тихим и усталым.

— Женя... — тихо позвал отец, почти шепотом, чтобы не разбудить жену. Она медленно повернула голову. Горло сжалось.
— Хэнк ни в чем не виноват... — первое, что вырвалось у нее хриплым, слабым голосом.
Валентин кивнул, не поднимая глаз.
— Я знаю. Разговор сейчас не об этом.

Он сделал паузу, словно собираясь с силами. Лицо его было серым от усталости и тревоги, глубокие тени под глазами, резкие морщины, которых она раньше будто не замечала.

— Извини, конечно... но ты сама заставляешь меня это делать, — тихо продолжил он. — Ты поедешь лечиться дальше. Героин это уже ни в какие ворота. Я не могу просто закрыть на это глаза.

Женя почувствовала, как внутри все оборвалось. Страх вернулся мгновенно, холодный, липкий, животный. Страх снова оказаться в том кошмаре: белые стены, решетки на окнах, групповые терапии, где все плачут и рассказывают свои трагедии, постоянный контроль, ощущение, что ты сломанная вещь, которую пытаются починить. Слезы тихо покатились по ее щекам.

— Я не хотела... героин, — прошептала она дрожащим голосом. — Я не хотела его... Просто... больше ничего не было. Мне некуда было выплеснуть всю эту боль. Я...

Валентин поднял на нее тяжелый, измученный взгляд.

— Почему ты хотела покончить с собой?

Женя всхлипнула, губы задрожали.

— Я сама не знаю... Была на эмоциях. Все навалилось сразу. Я не хотела умирать... я просто... хотела, чтобы перестало болеть.

Отец молчал несколько долгих секунд. Потом тяжело поднялся со стула, поправляя халат.

— Через два дня тебя переведут. Лечение продолжится.

Женя резко попыталась присесть. Голова мгновенно закружилась, палата качнулась, в глазах потемнело. Она зажмурилась, стиснув зубы, и все-таки села, схватив отца за руку. Пальцы были холодными и слабыми.

— Папа... — голос сорвался. — Пожалуйста... клянусь, такого больше не повторится. Только не отправляй меня туда снова. Я не выдержу. Это кошмар... я не могу туда вернуться.

Валентин стоял и смотрел на нее сверху вниз. В его глазах смешались любовь, боль, безграничная усталость и глубокий, отчаянный страх. Страх, что его дочь продолжит разрушать себя, что однажды он не успеет, что она окончательно уйдет туда, откуда ее уже не вытащить.
Женя судорожно вытирала слезы с лица свободной рукой, размазывая их по щекам.

— Дай мне последний шанс... пожалуйста. Я все сделаю. Я правда изменюсь. Ты больше никогда не увидишь меня в таком состоянии. Обещаю.

Она смотрела ему прямо в глаза, и видела, он не верит. Не до конца. Эта мысль резанула больнее, чем раны на руках.
Женя нахмурилась, голос стал ниже, но в нем сквозила тяжелая, горькая решимость.

— Я больше не буду общаться со своими друзьями. Совсем. Ты больше никогда не увидишь меня в их компании. Ни с кем из них.

Валентин заметно нахмурился. Для него это было неожиданно. Женя продолжала, слова давались с огромным трудом, будто она вырывала их из самой себя:

— Я буду слушаться тебя во всем. Правда. Этого больше не будет. Никогда.

Повисла тяжелая тишина. Отец сглотнул, взгляд его смягчился, но остался настороженным. Он видел, как сильно она боится возвращения в реабилитационный центр, как дрожит ее голос, как отчаянно она цепляется за этот последний шанс. И в то же время он боялся поверить. Боялся, что это просто очередная попытка выкрутиться.
Наконец Валентин медленно кивнул.

— Хорошо. Один шанс. Последний.

Женя слабо улыбнулась сквозь слезы. Улыбка вышла жалкой и благодарной.

— Спасибо, пап... — прошептала она. Потом, чуть помедлив, добавила почти шепотом: — можно... хотя бы с Хэнком продолжить общаться?

Валентин задумался, глядя в окно. Прошла почти минута. Наконец он устало кивнул.

— С Борей можно. Но под моим контролем.

Женя закрыла глаза и слегка откинулась назад, чувствуя, как кружится голова. Страх отступил немного, но не исчез полностью. Она понимала, что цена, которую она только что заплатила, отказ от друзей, от всего, что было ее миром последние годы, была огромной. И все равно это было легче, чем снова оказаться за закрытыми дверями реабилитации.
Отец осторожно высвободил руку и сел обратно на стул, глядя на дочь с той самой тяжелой смесью любви и тревоги, которая не оставит его еще очень долго.

Под вечер в палате стало тише. Солнечный свет сменился мягким, теплым закатным полумраком. Женя лежала, глядя в потолок, когда дверь тихо открылась.
В палату вошел Хэнк. Он выглядел уставшим, темные круги под глазами, растрепанные волосы, кофта небрежно накинута на плечи. Увидев Женю, он на секунду замер, а потом его лицо осветилось облегчением.
Женя встретила его слабой, но искренней улыбкой. В глазах мелькнула искренняя радость, смешанная с грустью.

— Привет... — тихо сказала она.

Хэнк подошел и сел на стул возле койки. Он несколько секунд просто смотрел на нее, на бинты на обеих руках, на бледное лицо.

— Как ты? — спросил он низким, чуть севшим голосом.
— Хорошо... насколько это может быть сейчас, — ответила Женя, пытаясь улыбнуться шире. Боря покачал головой и вдруг тихо, но горячо сказал:
— Ты дура, Жень. Настоящая дура.

В его голосе не было злости, только боль и пережитый страх. Он осторожно взял ее забинтованную руку в свои ладони, поднес к губам и прижался лбом к тыльной стороне ее ладони. Так и замер, закрыв глаза.
Женя почувствовала, как у нее сжалось горло. Другой рукой она мягко опустила ладонь ему на голову и начала медленно, нежно поглаживать волосы. Пальцы слегка дрожали.

— Прости меня... — прошептала она. — Я не хотела, чтобы ты так переживал.

Хэнк не поднимал головы. Его дыхание было теплым и неровным.

— Почему ты так поступила? — спросил он глухо. Женя продолжала гладить его по голове, глядя в одну точку.
— Я была на эмоциях... в совершенно неадекватном состоянии. Все навалилось сразу. Я просто... не справилась.

Хэнк помотал головой, все еще не отрывая лба от ее руки.

— Почему слова Мела так на тебя подействовали? Ну, что он гуляет с Анжелой... Почему это тебя сломало?

Женя замолчала. Рука на его голове остановилась. Она опустила взгляд на свои забинтованные запястья и ничего не ответила. Тишина повисла тяжелая, густая.
Хэнк наконец поднял голову и посмотрел на нее снизу вверх. В его глазах было столько вопросов, столько непонимания и тревоги.
Женя медленно подняла на него глаза. Голос звучал тихо, почти безжизненно:

— Я увидела их. Они гуляли вместе. А когда Мел заметил меня... он специально поцеловал ее в щеку. Будто хотел добить. Чтобы я почувствовала себя еще более ненужной.

Хэнк нахмурился. На его лице отразилась смесь злости и растерянности.

— Понятно, почему Мела не пустили... А почему Кису и Гендоса тоже не впустили к тебе?

Женя отвела взгляд в сторону, к окну. Она сглотнула, собираясь с силами. Сказать это вслух было тяжело.

— Отец хотел снова отправить меня в рехаб. Чтобы он дал мне последний шанс... мне пришлось отказаться от общения со всеми . Со всеми друзьями. Он разрешил общаться только с тобой.

Она повернулась обратно к Хэнку. В ее глазах стояли слезы, но голос звучал почти спокойно, с тяжелой, выстраданной решимостью.

— Мне кажется, я сделала правильно, — тихо добавила она.

Боря отпустил ее руку и отвел взгляд. Он смотрел куда-то в пол, сжимая и разжимая кулаки. На его лице отчетливо читалось непонимание, растерянность и какая-то глубокая внутренняя борьба. Он явно не ожидал такого. Друзья — это была их общая компания, их мир. И теперь Женя одним махом от них отказалась. Ради того, чтобы остаться.
Хэнк наконец поднял взгляд.

— Ты правда этого хочешь?

Женя немного нахмурилась.

— Но если выбирать между этим... и тем местом... то да. Я выберу это.