47
Ночь опустилась на больницу тяжелым, непроницаемым одеялом. В коридорах погасили свет, оставив лишь дежурные лампы, отбрасывающие бледные тени на стены. Реанимационное отделение жило своей жизнью: мерное попискивание мониторов, шорох шагов медсестер, приглушенные голоса. И в самой дальней палате, за стеклянной перегородкой, лежал человек, чье сердце остановилось всего несколько часов назад, а теперь снова билось, размеренно и упрямо.
Нугзар очнулся резко, как от удара. Сознание включилось мгновенно, без плавного перехода из сна в явь. Сначала он не понял, где находится. Темнота. Полная, абсолютная темнота, какой он не знал никогда. Даже когда зажмуривался, сквозь веки пробивался свет. А здесь ничего.
Он попытался открыть глаза и почувствовал, что веки наткнулись на что-то плотное, шершавое. Повязки. Потом пришли другие ощущения: боль, разлитая по всему телу, мешающая дышать, двигаться, думать. Трубки в носу, катетер, капельница - все эти чуждые его телу предметы, впившиеся в плоть, будто хотели высосать из него остатки жизни.
Он дернулся, пытаясь приподняться. Не вышло. Тело не слушалось. Руки, слабые и неуклюжие, шарили по постели в поисках опоры. Пальцы наткнулись на пластиковую трубку, ведущую из вены. Он дернул. Трубка не поддалась. Дернул снова, сильнее, не обращая внимания на боль. Кровь потеплела на запястье - игла выскочила.
- Что вы делаете! - женский голос ворвался в темноту. - Срочно! Нугзар Андреевич, не трогайте!
Его руки перехватили мягко, но твердо. Кто-то нажал кнопку вызова, забегали санитары. Мужчина пытался вырваться, но сил не было. Он лишь хрипел, выплевывая бессильную злость.
- Уберите всё, - прошептал он. - Отключите. Я не хочу... не хочу так.
Его не слушали. Врач, прибежавший на шум, сделал успокоительное, перевязал руку, поставил новую капельницу. Гибадуллин чувствовал, как сознание снова затягивает в темноту, но он сопротивлялся. Из последних сил.
- Позовите... - выдохнул он. - Позовите... Наташу.
Наташу разбудил звонок. Номер был незнакомый, но она подняла сразу, чувствуя, что случилось что-то важное.
- Наталья Игоревна? Вас беспокоят из реанимации. Ваш муж пришел в сознание. Он... он нестабилен. Просил вас прийти.
Она не помнила, как оделась, как прошла по коридору, как оказалась у двери палаты. Ноги несли ее сами, а внутри все сжалось в тугой комок страха и надежды.
В палате было полутемно. Горел только один монитор, отбрасывающий зеленоватый свет на лицо её мужа. Он лежал на спине, весь в бинтах и трубках. Лицо было бледным, изможденным, повязки на глазах - белыми, как стены. Он не спал, она поняла это по напряженным пальцам, сжимающим простыню.
- Нугзар, - позвала Наталья тихо, подходя ближе.
Он повернул голову на звук. Его губы дрогнули.
- Наташа? Это ты?
- Я.
Она села на стул у кровати, взяла его руку. Пальцы были холодными, сухими. Наташа потерла их, пытаясь согреть.
- Ты пришла, - прошептал Нугзар, и в его голосе было столько удивления, боли, обиды, что у Наташи перехватило дыхание. - Зачем?
- Ты звал меня.
- Я не... - он запнулся. - Я не должен был. Просто... так темно. И больно. Я подумал... может, ты рядом
Наталья сжала его руку сильнее.
- Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду.
- Врешь, - он попытался вырвать руку, но сил не хватило. - Ты всегда уходишь. Когда ты мне нужна больше всего... ты уходишь.
Она молчала, зная, что он прав. Он дышал тяжело, прерывисто, будто каждое слово давалось с трудом.
- Я не хочу так жить, - выдохнул он. - Слепой. Беспомощный. Обуза. Просто выключи всё. Убей меня. Отключи аппараты. Я не хочу быть для тебя... для Максима... обузой.
- Нугзар, прекрати, - голос ее дрогнул, но она взяла себя в руки.
- Нет, ты послушай! - он почти кричал, но крик выходил хриплым шепотом. - Я все эти годы пытался быть твоей защитой. А стал твоей болью. Ты ненавидишь меня. Я знаю. Ты имеешь право. Но я не хочу, чтобы ты из жалости... чтобы ты...
Он замолчал, задыхаясь. Наталья встала, села на край кровати, взяла обе его руки в свои.
- Послушай меня, Нугзар. Послушай внимательно.
Он замер. Она чувствовала, как бьется его пульс на запястьях
- Я не буду тебя убивать. Я не позволю тебе умереть. Ты слышишь? Я не разрешаю.
- Но почему? - его голос сорвался. - Я разрушил твою жизнь. Я... я чуть не убил Максима... Я принес в твой дом смерть и страх... Зачем тебе такой муж? Слепой инвалид, который ничего не может дать...
Наташа поднесла его руки к своим губам, поцеловала костяшки пальцев. Осторожно, нежно, как целуют самое дорогое.
- Потому что я люблю тебя, - сказала она тихо. - Потому что без тебя моя жизнь - пустота. Потому что ты - отец моего сына. Потому что ты спас меня. Не раз. Не два. Всегда. Даже когда я кричала, что ненавижу. Даже когда отталкивала. Ты был рядом. И я... я была дурой. Слепой, как ты сейчас. Не видела главного.
Он молчал. Его пальцы чуть сжались в ответ.
- Ты не будешь слепым, - продолжила она. - Врачи сказали, через три месяца снимут повязки. Зрение восстановится. Ты будешь видеть. Будешь ходить. Будешь бегать. Будешь любить меня. И я буду любить тебя. Всегда. Слышишь? Всегда.
Из-под повязки на глазу выкатилась слеза. Тонкая, прозрачная, обжигающая. Наташа стерла ее большим пальцем осторожно, чтобы не задеть швы.
- Не плачь, - прошептала она. - Сейчас всё будет хорошо. Я обещаю.
Она наклонилась и поцеловала его. Мягко, невесомо, касаясь губ, как бабочка крылом. Нугзар замер, боясь дышать, боясь, что это сон, что он растает, как мираж.
- Ты... - его голос дрожал. - Ты не уходишь от меня?
- Дурак, - она улыбнулась сквозь слезы. - Куда я от тебя денусь? К кому? Кто меня так любить будет, как ты?
Она провела рукой по его голове, по волосам, спутавшимся и жестким. Погладила щеку, скулу, шею. Легко, невесомо. Мужчина закрыл рот, боясь произнести что-то, что спугнет этот момент.
- Тебе нужно отдыхать, - сказала она. - Восстанавливаться. А я буду рядом. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.
- Ты не можешь... у тебя работа...
- Работа подождет, - перебила она. - Ты важнее. Ты всегда был важнее. Я просто боялась это признать.
Она легла на кровать рядом с ним, осторожно, чтобы не задеть трубки, и положила голову ему на грудь. Прислушалась к сердцу. Билось ровно, сильно, обнадеживающе.
- Наташа, - прошептал он, обнимая ее за плечи. Слабо, но так бережно, будто она была из хрусталя. - Я боюсь... что ты уйдешь. Когда увидишь... какой я...
- Я никуда не уйду, - твердо сказала она. - А теперь замолчи. Я хочу спеть тебе. Мама в детстве пела мне эту песню, когда я боялась темноты.
Она начала тихо напевать, почти шепотом. Простую, старую мелодию без слов. Монотонную, успокаивающую, как колыбельная. Ее голос обволакивал Гибадуллина, проникал в каждую клеточку, расслаблял, усыплял боль, отгонял страхи.
Он чувствовал тепло ее тела, слышал биение ее сердца, вдыхал запах ее волос. И впервые за долгое время его мышцы расслабились, дыхание стало глубже, ровнее. Он погружался в сон, но цеплялся за реальность, боясь отпустить ее.
- Спи, - шептала Наталья, продолжая гладить его по голове. - Я здесь. Я никуда не уйду. Обещаю.
- Обещаешь? - его голос был сонным, детским, беспомощным.
- Обещаю.
Он вздохнул. Его рука, лежавшая на ее плече, чуть крепче прижала ее к себе. И он заснул. Глубоко, спокойно, без кошмаров. Впервые за много ночей.
Наташа лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы его не разбудить. Она смотрела в потолок, на котором плясали зеленые блики от мониторов, и думала о том, как долго она шла к этому моменту. Через страх, через боль, через ненависть, через обиды. И теперь, когда они здесь, вместе, в этой палате, пахнущей лекарствами и смертью, она наконец поняла главное.
Любовь - это не когда легко. Любовь - это когда тяжело, больно, страшно, но ты все равно рядом. Потому что без него хуже. Потому что он - часть тебя. Потому что без него ты не целая.
Она закрыла глаза и тоже провалилась в сон, тихий и спокойный, под мерное пиканье аппаратов и ровное дыхание человека, за которого она готова была умереть. Человека, который ради нее действительно умирал. Не раз. И каждый раз возвращался.
Она поклялась себе: больше никаких побегов. Никаких обид. Никаких чужих мужчин. Только он. Только они. Только их семья. И пусть весь мир подождет.
За окном занимался рассвет, розовый и нежный, как лепестки тех белых роз, что остались в другой палате. Новый день начинался. День, когда всё изменилось. Навсегда.