46
Прошло четыре дня с тех пор, как Наташа очнулась в больничной палате. Четыре дня белых стен, капельниц, уколов и бесконечного ожидания. Четыре дня, за которые она почти не спала, хотя врачи настаивали на покое. Какой покой, когда где-то там, в реанимации, на третьем этаже, лежит человек, который закрыл ее своим телом от взрыва?
Она смотрела в окно на серое питерское небо и думала о нем. О Нугзаре. О том, как они познакомились десять лет назад. О том, как он учил ее драться, как она случайно ударила его, и они смеялись. О том, как он носил ее на руках, когда она была беременна Максимом. О том, как он смотрел на нее, даже когда она кричала, даже когда отталкивала, даже когда приставляла пистолет ко лбу. В его взгляде никогда не было злобы. Только любовь. Бесконечная, всепрощающая, безумная любовь.
Теперь этот взгляд скрыт под повязками. Два глаза, которые видели столько боли, теперь погружены в темноту. И неизвестно, увидят ли они когда-нибудь снова.
Дверь палаты открылась. Наташа вздрогнула, надеясь увидеть Левана или врача с новостями. Но вошел он.
Игорь.
В руках у него был огромный букет алых роз, таких ярких, неуместных в этом белом, стерильном пространстве. Он выглядел испуганным, растерянным, но решительным. На лице еще виднелись следы синяка от удара Нугзара в магазине: желтоватые разводы под глазом и на скуле.
- Наташа... - он подошел к кровати, поставил цветы на тумбочку. - Я узнал, что ты в больнице. Как ты? Что случилось? Мне сказали, был взрыв...
- Игорь, - ее голос был слабым, но четким. - Ты не должен был приходить.
- Не должен? - он опустился на стул, взял ее руку. - Наташа, я люблю тебя. Я не мог не приехать. Когда я узнал про теракт, я с ума сошел. Я думал, ты... - он запнулся, сглотнул. - Слава богу, ты жива.
Она не убрала руку. Сил не было. Да и жестокость сейчас казалась ненужной.
- Я жива. Но это не значит, что мы можем продолжать то, что у нас было. Если это вообще можно назвать «было».
Мужчина сжал ее пальцы.
- Наташа, давай поговорим. О нас. О том, что между нами. Я знаю, ты чувствуешь что-то. Я видел это в твоих глазах, когда мы гуляли, когда пили чай, когда я обнимал тебя. Ты не можешь отрицать.
Она смотрела на него. Хороший человек. Искренний. Нежный. Такой, какой нужен нормальной женщине, чтобы жить спокойно, растить детей, не бояться завтрашнего дня. Но она не была нормальной женщиной. И никогда не быдет
- Игорь, - тихо сказала она. - Я замужем.
Он замер, будто его ударили.
- Что?
- Я замужем. За Нугзаром. Тем самым, который ударил тебя в магазине. Тем, который в реанимации сейчас, потому что закрыл меня от взрыва. Я его жена. Я всегда была его женой. И, наверное, всегда буду.
Игорь побледнел. Отпустил ее руку, откинулся на спинку стула.
- Но ты говорила... вы в ссоре... ты уехала от него...
- Да. Мы в ссоре. Но это не отменяет того факта, что мы семья. У нас есть сын. У нас есть общая история. И, несмотря на всю боль, которую он мне причинил, я... - она запнулась, подбирая слова. - Я не могу просто взять и вычеркнуть его из жизни. И не хочу.
Игорь смотрел на нее, и в его глазах читалась такая боль, что Наталье стало почти жаль его.
- Ты любишь его, - сказал он не вопросом, а утверждением.
- Не знаю, - честно ответила она. - Но я точно знаю, что не готова начинать что-то с другим. Пока нет. Извини, Игорь. Ты хороший человек. Ты заслуживаешь счастья. Но не со мной.
Он поднялся, пошатываясь. Посмотрел на букет, который принес, на ее бледное лицо, на капельницу, на бинты.
- Я не сдамся, Наташа. Я буду ждать. Если не месяц, то год. Если не год, то десять лет. Я люблю тебя. По-настоящему. Не так, как он, с его безумной одержимостью. А просто. Чисто. По-человечески.
Она покачала головой, но не успела ответить.
Дверь открылась. В палату вошел Леван. Увидев Игоря, он остановился. Его лицо не изменилось, ни тени удивления, ни тени гнева. Только холодная, ледяная вежливость.
Игорь побледнел еще больше. Он помнил этого человека. Помнил, как тот скрутил его у подъезда, как угрожал, как говорил о Нугзаре. Он быстро кивнул Наташе, бросил «выздоравливай» и, не глядя на Левана, выскользнул из палаты.
- Извини, - сказал Гибадуллин, подходя к кровати. - Я не знал, что он здесь. Надо было усилить охрану.
- Не надо, - устало ответила Наташа. - Он безобидный. Просто... глупый.
А Игорь, выйдя из палаты, не пошел к выходу. Он побродил по коридорам, ища, под каким предлогом можно пройти дальше. В его голове билась одна мысль: «Она замужем. Она любит его. Этого бандита, который чуть не убил меня, который втянул ее в этот кошмар. Чем он лучше меня?»
Он увидел табличку «Реанимация. Посторонним вход воспрещен». И сердце его забилось быстрее. Гибадуллин там. Тот самый. Если он умрет, Наташа будет свободна. Но он не желал ему смерти. Он просто хотел... не знал, чего хотел. Посмотреть? Поговорить? Потребовать, чтобы отстал от нее?
Он толкнул дверь. Его тут же перехватили двое - крепкие парни в штатском, с каменными лицами.
- Вам сюда нельзя, - сказал один.
- Я... я знакомый Натальи Игоревны. Я хочу проведать...
- Сказано - нельзя. Уходите по-хорошему.
Игорь попытался прорваться. Зачем? Он и сам не знал. Может, чтобы доказать себе, что не трус. Может, чтобы увидеть этого человека, который разрушил его надежды. Его скрутили, прижали к стене, заломили руку.
- Еще раз сунетесь - сдадим в полицию как подозрительного. Поняли?
Мужчина кивнул, вырвался и, потирая ушибленное плечо, побрел к выходу. Уже на лестнице он услышал странный звук: сначала один короткий сигнал, потом другой, потом голоса, крики, топот ног. Что-то случилось. Но он не знал что. И не хотел знать.
Внутри реанимации творилось неладное. Аппарат, следящий за сердцем Нугзара, издал долгий, пронзительный писк. Линия на мониторе выпрямилась, превратившись в ровную, безжизненную полосу. Остановка сердца.
Врачи и медсестры бросились к кровати. Дефибриллятор, адреналин, массаж сердца. Команды, проклятия, молитвы.
- Разряд! Еще разряд! Есть пульс? Слабый. Давайте, давайте!
Минута. Две. Три. Писк вернулся - неровный, прерывистый, но вернулся. Пульс появился. Но сознание не возвращалось. Нугзар лежал неподвижно, с повязками на глазах, с трубками в горле, опутанный проводами как паутиной. Его лицо было белым как бумага, губы синие. Он был жив. Но насколько?
Врач, пожилой реаниматолог, вытер пот со лба.
- Состояние критическое. Переведем на ИВЛ, усилим терапию. Будем наблюдать. Следующие сутки решающие.
Никто не знал, слышит ли он. Никто не знал, выживет ли. Только аппараты пищали, и капельницы капали, и время тянулось бесконечно медленно.
В палате Наташи тоже что-то произошло. Она вдруг резко села на кровати, игнорируя боль в ребрах. Сердце заколотилось где-то в горле, дыхание перехватило.
- Леван, - позвала она. Он сидел в кресле, читал какие-то бумаги, но тут же поднял голову. - Что-то случилось. С ним. Я чувствую.
Леван напрягся, но не подал виду.
- Ты просто устала. Ложись.
- Нет! - она дернулась, пытаясь встать. Капельница качнулась, зазвенела. - Я должна быть там! Я должна знать!
В этот момент в палату зашел лечащий врач, тот самый, который говорил с ней в первый день. Его лицо было серьезным, даже мрачным.
- Наталья Игоревна, я должен вам сообщить... У вашего мужа была остановка сердца. Его реанимировали. Сейчас он в стабильно тяжелом состоянии. Но прогнозы...
Она не дала ему договорить. Сорвала с себя капельницу (игла вышла, брызнула кровь), оттолкнула Гибадуллина, пытавшегося ее удержать, и бросилась к двери. Босиком, в больничной рубашке, с перевязанными ребрами и раненой рукой она бежала по коридору, как бежала бы к нему всегда, если бы не страх и гордость.
- Наталья Игоревна! Стойте! - кричал врач, но она не слышала
У дверей реанимации ее перехватили охранники. Те самые, что выставили Игоря. Они не знали, что эта женщина - жена Нугзара, и преградили путь.
- Пропустите! - крикнула она.
- Нельзя. Реанимация закрыта.
- Я его жена! Пустите!
Она рвалась, но у нее не было сил. Ослабшее после ранений тело отказывалось подчиняться. Наталья упала бы, если бы подоспевший Леван не подхватил ее за плечи.
- Отойдите, - тихо сказал он охранникам. - Она с нами. Но пройти нельзя, Наташа. Правда. Реанимация - закрытая зона. Только врачи.
Она смотрела на тяжелую дверь, за которой, возможно, умирал ее муж. Человек, которого она проклинала, от которого бежала, которого ненавидела. И любила. Всегда. Даже когда не признавалась себе.
- Я должна была быть там, - прошептала она, сползая по стене. - Я должна была сказать ему... пока не поздно...
Леван сел рядом, обнял ее. Не как брат, не как друг, а как часть семьи. Как тот, кто тоже ждал, боялся, надеялся.
- Ты скажешь. Он услышит. Он сильный. Он держится. Ради тебя. Ради Максима.
Наташа плакала о нем, о себе, о потерянном времени, о глупой гордости, которая не дала им быть вместе. Она плакала о том, что, возможно, уже никогда не сможет сказать ему, как он дорог.
А в реанимации пищал аппарат, и Нугзар не приходил в себя. Врачи боролись за каждый час его жизни, за каждый вдох, за каждый удар сердца. И никто не знал, чем это кончится. Только время. Только надежда. И любовь женщины, которая наконец поняла, что ее муж - не чудовище, не предатель, не проклятие. Он - ее судьба. И без него нет смысла ни в бизнесе, ни в безопасности, ни в будущем.
Час спустя Наталью вернули в палату. Врач сделал перевязку, поставил новую капельницу.
- Никаких нагрузок. Никакого стресса. Иначе я привяжу вас к кровати
Она кивнула, но в глазах ее горел огонь. Она будет ждать. Будет надеяться. Будет молиться, если придется. А когда он очнется, будет рядом. Сказать то, что должна была сказать десять лет назад. И каждый день после.
За окном светало. Новый день начинался. День, который мог стать или концом, или началом. И Наташа знала: что бы ни случилось, она больше не убежит. Никогда. Потому что бежать некуда. Там, за дверью реанимации, ее дом. Ее любовь. Ее Нугзар.