45
Белая простыня, белые стены, белый потолок. Белый свет, бьющий из окна, смешивался с запахом антисептика и тишиной. Наташа лежала на больничной койке, глядя в этот белый потолок, и пыталась собрать обрывки воспоминаний. Взрыв. Крик. Чьи-то руки, накрывшие её. Тяжесть тела Нугзара, который принял на себя удар, который закрыл её собой.
Она очнулась в палате неизвестно когда. Тело болело - несколько ушибов, рваная рана на плече от осколка, лёгкое сотрясение. Врачи сказали, что ей повезло. Очень повезло. И добавили, что спас её мужчина, который был рядом. Который накрыл её своим телом. Который принял основной удар.
Наталья не спрашивала о нём сразу. Не могла. Страх сковал горло, и каждое слово, которое она пыталась произнести, застревало в горле колючим комом. Она просто лежала и смотрела в потолок, считая трещинки на побелке, и внутри неё было пусто и тихо. Только одна мысль билась, как раненная птица: «Жив ли он?».
Дверь открылась. Вошёл врач и посмотрел на карту, потом на Наташу.
- Наталья Игоревна, как вы себя чувствуете?
- Жива, - ответила она сухо. - Что с ним?
Мужчина замер, потом аккуратно положил карту на тумбочку.
- Вы о мужчине, который был с вами?
- Да. - Она повернула голову, глядя ему прямо в глаза. - Он мой муж. Что с ним?
Врач на секунду замялся, потом ответил:
- Он в реанимации. Состояние очень тяжёлое, но стабильное. Взрывной волной повреждены глаза. Оба. Мы провели операцию, всё, что положено, в соответствии с протоколом. Сейчас он без сознания. Нужно время. Три месяца примерно, чтобы снять повязки и оценить результат. Есть шанс, что зрение восстановится частично или полностью. Но гарантий никто не даёт.
Наташа закрыла глаза. Трр месяца. Повязки. Без сознания. Эти слова падали на неё, как камни, придавливая к койке, выбивая воздух из лёгких.
- А кроме глаз?
- Множественные переломя, несколько рваных ран, лёгкое сотрясение, внутреннее кровотечение. Он жив, Наталья Игоревна. Благодаря тому, что успел сгруппироваться. И благодаря тому, что кто-то свыше, видимо, решил, что его время ещё не пришло.
Она кивнула, не открывая глаз. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Слёзы были лишними. Сейчас нужно было думать. Действовать. Но сил не было. Только эта странная, ледяная пустота внутри и понимание, что он жив. Жив. Пока.
- Вы придёте в себя через пару дней, - добавил врач. - Раны несерьёзные, но вам нужен покой. Не вставайте, не напрягайтесь. Если понадобится что-то, зовите медсестру.
Он вышел. Наталья осталась одна, глядя в белый потолок. Мысли крутились, наматываясь одна на другую. Он спас её. Снова. Он закрыл её собой, не думая о себе, о своей жизни, о своих глазах. Почему? Потому что любил. Потому что не мог иначе. Потому что она была его жизнью, а он был... кем он был для неё?
Она не знала ответа. И это было мучительно.
Прошло несколько часов, а может, дней. Время в больнице текло иначе, вязко, тягуче. Наташу кормили через силу, поили, делали уколы. Она почти не разговаривала с медсёстрами, отвечала односложно. Всё её существо было там, в реанимации, рядом с ним, хотя физически она лежала здесь.
Но однажды дверь открылась, и вошёл Леван.
Он был бледен, на лбу - пластырь, под глазом - синяк. Но держался прямо, в своей обычной манере, спокойно и уверенно. В руках у него был пакет с фруктами и цветы - скромный букет ромашек, который выглядел почти нелепо в его руках.
- Привет, - тихо сказал он, проходя к кровати и ставя цветы на тумбочку. - Как ты?
- Жива, - повторила она привычное. - А ты?
- Отделался сотрясением и парой синяков. - Он сел на стул рядом, вздохнул. - Ещё немного - и был бы в реанимации вместе с ним. Но повезло.
- Леван, - она повернулась к нему, глядя в глаза. - Что с нашими врагами? С Зиминым?
Гибадуллин кивнул, как будто ожидал этого вопроса.
- Зимина арестовали сегодня ночью. Всё закончено. Его люди - кто мёртв, кто в бегах, кто арестован. Им теперь ничего не угрожает. Ни тебе, ни Максиму, ни Нугзару. Всё чисто.
Наталья закрыла глаза, чувствуя, как огромный камень падает с души. Наконец-то. Закончилось. Эта долгая, кровавая война закончилась.
- Максим? - спросила она, боясь услышать ответ.
- Максим со мной, - мягко сказал Леван. - Он у моих родителей, в деревне. Он в порядке. Скучает по вам, звонил каждый день, но я сказал, что у тебя важные дела. Когда сможешь, поговоришь с ним.
- А Нугзар? - она открыла глаза, посмотрела на брата. - Ему можно звонить?
Леван покачал головой.
- Пока нет. Он в коме. Врачи говорят, что всё идёт по плану, но нужно время. Несколько недель. - Он помолчал, потом добавил: - Я найду лучших врачей, Наташа. Мы поднимем всех, кого можно. Он будет видеть. Я обещаю.
- Ты не можешь этого обещать, - тихо сказала она.
- Могу. - Леван сжал её руку, лежащую поверх одеяла. - Потому что он мой брат. И потому что я верю. Так же, как он верил в нас всех эти годы.
Наташа смотрела на него, и впервые за долгое время в её душе шевельнулось что-то тёплое. Леван, такой всегда сдержанный, холодный, сейчас выглядел почти уязвимым. Он любил брата. Так же сильно, как она - не знала, может ли любить ещё.
- Наташа, - Леван заговорил тише. - Я хочу попросить тебя кое о чём.
- О чём?
- Пока Нугзар в больнице, позволь мне побыть с Максимом. - Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то новое, незнакомое ей раньше. - Я много лет не видел племянника. Я даже не знал о его существовании, пока не приехал сюда. А теперь... теперь я хочу наверстать упущенное. Хочу компенсировать все те годы, что Максим не знал меня. Я буду учить его татарскому, водить на рыбалку, играть в шахматы. Я сделаю всё, чтобы он чувствовал, что у него есть ещё один человек, который его любит. Который всегда защитит.
Наталья молчала. Внутри боролись страх и надежда. Страх - доверить сына человеку, который был частью того самого криминального мира. Надежда - что Максим наконец получит то, чего ему так не хватало: мужское плечо, семью, тепло.
- Ты обещаешь, что с ним ничего не случится? - спросила она.
- Обещаю, - твёрдо ответил Леван. - Клянусь своей жизнью.
Она смотрела на него долго, изучающе. И наконец кивнула.
- Хорошо. Пусть он побудет с тобой. Но я буду звонить каждый день.
- Конечно, - Гибадуллин улыбнулся искренне. - Каждый день. И ты, и Максим. Мы теперь одна семья. Пока Нугзар не очнётся, я буду присматривать
Они ещё немного поговорили. Леван рассказал о последних событиях, об аресте Зимина, о том, как его люди зачистили последние очаги сопротивления. Наташа слушала, кивала, но мысли её были далеко. Там, в реанимации, где лежал человек, закрывший её собой. Человек, которого она поклялась ненавидеть. Которого не могла забыть.
Гибадуллин ушёл под вечер. Пообещал завтра прийти снова, принести новости от Максима. Наталья осталась одна в палате, глядя в окно, где догорал закат, окрашивая небо в багровые тона - цвета крови, пролитой за них. За их любовь, которую она так отчаянно пыталась убить.
Она думала о муже. О том, как он встал на своём пути, как прошёл через боль и унижения, не сломавшись. О том, как он смотрел на неё своим единственным глазом, полным любви, даже когда она отталкивала его. О том, как он накрыл её собой, спасая в последний момент. Он был чудовищем? Может быть. Но он был её чудовищем. И сейчас, когда он лежал в реанимации, без сознания, с забинтованными глазами, она поняла одну простую вещь.
Она не хотела жить в мире, где его нет.
Слёзы текли по щекам, но теперь это были не слёзы боли. Это были слёзы прощения. Прощения себе, ему, этой жизни, которая была такой жестокой и прекрасной одновременно.
- Я не знаю, любила ли я тебя всё это время, - прошептала она в пустоту. - Но я знаю, что без тебя не могу.
За окном зажглись первые звёзды. Где-то там, в реанимации, мерно пищали приборы, поддерживая жизнь в теле её мужа. А она лежала здесь, в белой палате, и ждала. Ждала, когда он откроет глаза. Когда снова увидит её, если сможет. Когда их история начнётся заново. С чистого листа. Без крови, без страха, без ненависти. Только любовь. Которая, наконец, победила.