48
Больничная палата пахла лекарствами, стерильностью и тем особым запахом надежды, который появляется там, где жизнь борется со смертью и побеждает. Наташа сидела на стуле у кровати Нугзара, придвинув его так близко, что касалась коленями больничной простыни. Прошел всего один день с тех пор, как он пришел в сознание. Один день, который она провела в своей палате, считая минуты до разрешения навестить его.
Ей разрешили только на час. Врачи боялись перегрузок, боялись, что сильные эмоции повредят и без того ослабленному сердцу. Но Наталья выпросила два часа, пообещав быть тихой и не тревожить.
Он лежал неподвижно, накрытый тонкой простыней, все такой же большой, но какой-то... уменьшившийся, что ли. Повязки на глазах скрывали половину лица. Бинты на руках, капельница, торчащая из вены, датчики на груди. Он выглядел уязвимым, почти беззащитным. И это разрывало сердце.
Наташа смотрела на него, на его грудь, медленно поднимающуюся и опускающуюся в такт дыханию, и не могла поверить, что он жив. Что она жива. Что они оба здесь.
Она думала, что он спит. Дыхание было ровным, глубоким, мышцы лица расслаблены. Она осторожно, боясь разбудить, взяла его руку и поднесла к своим губам.
- Прости меня, - прошептала она, целуя его пальцы, каждый шрам, каждую костяшку. - Прости за ту пощечину. Я не имела права. Ты был пьян, но это не оправдание. Я ударила тебя, и ты упал, и кровь... я думала, что убила тебя. Я до сих пор вижу это во сне.
Она замолчала, сжимая его руку. По щеке скатилась слеза, упала на простыню, оставив маленькое темное пятно.
- И за Игоря прости. За эту глупую интрижку. Мне не нужен был он, я просто... я так боялась остаться одна. Я так боялась, что без тебя у меня ничего не получится. Что я сломаюсь. А он был таким... безопасным. Таким нормальным. Я думала, что смогу начать новую жизнь. Но я не могу. Не хочу.
Она погладила его руку, провела пальцами по его предплечью, ощущая тепло его кожи, такое живое, такое настоящее.
- Ты знаешь, я ведь никогда тебе не говорила... как сильно я тебя люблю. Я всегда думала, что это слабость. Что признаваться в любви - значит показывать уязвимое место. А я не могла себе этого позволить. Я должна была быть сильной. Для бизнеса. Для Максима. Для тебя. Но я устала быть сильной, Нугз. Я устала.
Наталья наклонилась, поцеловала его в щеку осторожно, не задевая повязки. Потом в уголок губ, едва касаясь. Потом в лоб, туда, где начинались бинты.
- Я так боялась потерять тебя, - прошептала она, уткнувшись лбом в его плечо. - Когда самолет разбился, я думала, что умру от страха Когда ты лежал в реанимации, я молилась всем богам, в которых не верю, только бы ты выжил.
Она замолчала, просто сидя, прижавшись к его плечу, слушая его дыхание. Слезы текли по ее щекам, но она не вытирала их. Пусть текут. Она заслужила.
- Этот период, когда мы жили раздельно, показал мне одну простую вещь, - продолжила она, подняв голову и глядя на его лицо, на его закрытые глаза. - Я не могу без тебя. Не могу. Я пробовала. Я пыталась построить новую жизнь, новую любовь, новый дом. Но все равно каждое утро я просыпалась и искала тебя рядом. Каждый вечер я смотрела на дверь и ждала, что ты войдешь. Каждый раз, когда звонил телефон, я надеялась услышать твой голос.
Она погладила его по голове, перебирая волосы, такие мягкие, такие родные.
- Я люблю тебя, Нугзичка. Люблю так, что это пугает меня. Люблю так, что готова на все. На любые жертвы. На любые унижения. Только бы ты был рядом. Только бы ты был жив.
Она замолчала, уставившись в белую стену напротив. Мысли путались, но одна была яснее других: «Я сказала это. Наконец-то сказала».
И вдруг его рука, та, что она держала, слегка сжала ее пальцы. Не сильно, едва ощутимо. А потом его голос нарушил тишину:
- Не останавливайся... Говори дальше... Твой голос... он держит меня...
Наташа вздрогнула, посмотрела на его лицо. Он не спал. Все это время не спал.
- Нугз... ты... ты слышал?
- Все, - прошептал он. - Каждое слово. Твой голос... он как свет в этой тьме. Не замолкай, пожалуйста.
Она сжала его руку, прижала к своей щеке.
- Я думала, ты спишь. Я бы не посмела...
- Посмела бы. Ты смелая. - Он чуть заметно улыбнулся уголками губ. - Говори. Все, что не сказала. Все, что боялась. Я слушаю.
Наталья глубоко вздохнула. Ей нужно было еще кое-что. То, что жгло изнутри все эти недели.
- На днях мне прислали анонимку. Фотографии. Ты с какой-то женщиной в ресторане. Она целовала тебя в щеку. А потом написали, что она беременна от тебя. Я сначала не поверила, а потом... потом подумала: а вдруг? Вдруг ты нашел кого-то, кто проще, кто не кричит, не требует, не ненавидит? Вдруг ты устал от меня и решил...
Она запнулась, чувствуя, как горло сжимается от боли при одном воспоминании.
- Наташа, - перебил мужчина. Голос его стал тверже, хотя и оставался слабым. - Послушай меня. Я скорее дам себя кастрировать, чем посмотрю на другую женщину. Ты моя жизнь. Моя единственная. Ты слышишь? Я никогда, ни с кем... Никогда.
Она кивнула, хотя он не мог видеть.
- Я знаю. Теперь знаю. Но тогда... тогда я была в таком отчаянии, что готова была поверить во что угодно. А потом та аудиозапись, где ты договариваешься с какими-то бандитами против меня. Я чуть с ума не сошла. Я думала, что ты предал меня.
- Какая запись? - нахмурился он.
- Даня разобрался. Это была подделка. Нейросеть. Кто-то записал твой голос и наложил на чужой разговор. Профессионально, чисто. Если бы не Даня, я бы до сих пор верила, что это правда.
Гибадуллин молчал, переваривая информацию. Потом тихо спросил:
- Кто? Кто это сделал?
- Зимин. Или его люди. Они хотели поссорить нас, ослабить, чтобы легче было ударить. И у них почти получилось. Если бы не... если бы не все, что случилось дальше, мы могли бы никогда не помириться.
Она помолчала, потом спросила то, что мучило ее все это время:
- Как ты выжил, Нугз? Самолет разбился, все погибли, а ты... как?
Он вздохнул, собираясь с мыслями.
- Я потерял паспорт. Забыл в такси по дороге в аэропорт. Настоящий, с моей фамилией. А тот, что был при мне... поддельный. Видимо, кто-то нашел мой паспорт и решил, что это удача. Подложил его в багаж погибшего, чтобы создать видимость, что я мертв. Может, это был Зимин, может, кто-то другой.
Он замолчал, вспоминая.
- Мог погибнуть, да. Но не погиб. Судьба, наверное. - Он усмехнулся. - Или ангел-хранитель. Не Знаю. Не знаю, как выжил, но болело очень сильно. Я сел на поезд, потом на попутку, потом пешком шел. Три дня добирался. Без денег, без документов, в одной куртке. А когда пришел... ты уехала.
- Прости, - выдохнула она. - Я не знала. Я думала...
- Не надо. - Он сжал ее руку. - Все уже позади.
Наташа помолчала, потом заговорила снова, тихо, почти неслышно:
- Я хочу детей от тебя, Нугзар. Еще детей. Я знаю, что врачи сказали... что шансов мало. Но я хочу попробовать. Хочу родить тебе дочку. Хочу, чтобы у Максима была сестренка.
Он замер, и в тишине палаты повисло что-то новое, теплое, светлое.
- Наташа... - прошептал он. - Ты правда этого хочешь?
- Правда. Я много думала об этом, пока мы были врозь. О том, что могла бы дать тебе, если бы не боялась. О том, как глупо тратить время на страхи и обиды, когда можно просто любить и жить.
Она наклонилась, поцеловала его в губы, вкладывая в этот поцелуй все, что не сказала словами. Он ответил слабо, но искренне.
И тут ее взгляд упал на его грудь. Край больничной рубашки сполз, открывая кусочек кожи. И на этой коже, на левой стороне груди, прямо над сердцем, она увидела то, от чего кровь застыла в жилах.
Выжженное слово. «Кудрявый».
- Нугзар... - голос ее сорвался. - Что это? Откуда это?
Она осторожно, кончиками пальцев, провела рядом с клеймом, не касаясь, боясь причинить боль. Кожа вокруг была розовой, воспаленной, но уже заживающей. Буквы были четкими, глубокими, навсегда вписанными в его тело.
Он вздохнул, понимая, что скрывать бесполезно.
- Сербин. Тот, кто меня пытал. Он выжег это, когда я не хотел говорить. Спрашивал, где ты, где документы. Я молчал. Тогда он приказал выжечь мое имя. Чтобы я знал, что он может сделать со мной что угодно.
Наташа смотрела на это клеймо, и слезы текли по ее щекам. Она представляла, как ему было больно. Как он кричал. Как не сдавался.
- Ты... ты не сказал? Ничего не сказал?
- Нет. - Он покачал головой. - Я мог вытерпеть многое. Но рассказать им о тебе... никогда. Лучше смерть.
Она разрыдалась, прижимаясь лицом к его плечу, сотрясаясь от беззвучных рыданий.
- Нугзар... ты... ты чудовище. Какой же ты дурак... Зачем? Зачем ты терпел? Зачем не сказал?
- Потому что ты дороже, - просто ответил Нугзар. - Дороже всего. Дороже глаз, дороже жизни. Я готов был умереть, но не предать тебя.
Наталья плакала долго, а он гладил ее по голове здоровой рукой, успокаивая, как ребенка. И в этом жесте была вся его любовь
- Я никогда, слышишь, никогда больше не позволю никому причинить тебе боль, - сказала она сквозь слезы. - Никогда. Я убью любого, кто посмеет тронуть тебя.
- Знаю, - улыбнулся он. - Ты сильная. Ты всегда была сильной.
Они сидели так, обнявшись, не в силах разжать объятия. И вдруг дверь палаты открылась, и в проеме показалась знакомая фигура. А за ней маленькая, вихрастая, с темными кудрями, точь-в-точь как у отца.
- Мама! Папа! - закричал Максим, бросаясь к кровати.
Наташа едва успела отстраниться, как сын влетел в ее объятия, потом повернулся к Нугзару, обнял его, насколько позволяли трубки и провода.
- Папа! Я так боялся! Я так скучал! Ты живой! Ты живой!
Мужчина прижал сына к себе, гладя по голове, целуя в макушку.
- Живой, сынок. Живой. Я обещал, что вернусь. Я всегда возвращаюсь.
В дверях стоял Леван, скрестив руки на груди. Он улыбался впервые по-настоящему, без той холодной отстраненности, что обычно была на его лице.
- Я привел его, как обещал. - Он шагнул внутрь, подошел к кровати. - Нугза, ты как?
- Жив, - повторил Нугзар. - Спасибо тебе, Лева. За все.
- Не меня благодари. Это Наташа тебя спасла. И врачи. И твое упрямство.
Максим отстранился, вытирая слезы кулаком.
- Мам, а ты теперь не уйдешь от папы? Вы же будете вместе? Да?
Наташа посмотрела на Нугзара, на его забинтованные глаза, на его израненное тело, на клеймо на груди. И поняла: нет, не уйдет. Никогда.
- Да, Максим. Мы будем вместе. Всегда. Я обещаю.
Она подошла к кровати, взяла Нугзара за руку.
- И я прошу прощения. За все. За пощечину. За Игоря. За то, что сомневалась. За то, что уехала. За то, что не верила. Ты... ты самое дорогое, что у меня есть. И я больше никогда не позволю страху управлять мной.
Нугзар сжал ее руку, притянул к себе, насколько позволяли силы, и прошептал:
- Я прощаю. Всегда прощал. И всегда буду прощать. Потому что люблю тебя. А любовь... она не помнит обид.
Максим, не выдержав, обнял их обоих, и они стояли так - маленькая семья, пережившая ад, но не сломленная. Леван отвернулся, делая вид, что рассматривает аппараты, но по его щеке тоже скатилась слеза.
- Ну что, - сказал он, прочистив горло. - Может, отметим выздоровление? Я принес чай, печенье. Врач разрешил.
Он достал из пакета термос и пакет с печеньем, поставил на тумбочку. Максим тут же схватил печенье, откусил кусок, протянул отцу:
- Пап, хочешь?
- Хочу, сынок. Только сначала помоги мне сесть.
Леван помог Нугзару приподняться, подложил подушку. Наташа взяла чай, налила в пластиковый стаканчик, поднесла к его губам.
- Осторожно, горячий.
Он пил маленькими глотками, и на его лице, невзирая на повязки, читалось спокойствие и счастье. Рядом с ним были его семья, его брат, его сын. И женщина, ради которой стоило жить.
- Знаешь, Наташа, - тихо сказал он, когда чай был допит. - Я бы все это пережил заново. Каждый удар, каждую пытку, каждый страх. Только бы снова оказаться здесь. С тобой.
Она положила голову ему на плечо, прикрыла глаза.
- А я бы не хотела. Но если придется... я буду рядом.
Максим, устроившийся в ногах кровати, уже клевал носом, убаюканный теплом и спокойствием. Леван сидел в кресле, смотрел на них и думал о том, что, может быть, и у него когда-нибудь будет такая семья. Такая любовь. Такое счастье.
В палате стало тихо. Только аппараты тихо пищали, да за окном шумел город, живущий своей обычной жизнью. А для этих четырех людей время остановилось. Остановилось, чтобы дать им шанс. Шанс на новую жизнь. На новую любовь. На новое счастье.
И они воспользуются этим шансом. Обязательно.