29
Тишина в доме ее матери была иной. Не благословенной, не спасительной, а плотной, удушающей, как вата, забитая в уши. Она не спала. Два дня. Сидела на краю кровати в гостевой комнате, уставившись в одну точку на стене, где висела старинная, безвкусная акварель с лодочкой. Максим спал рядом, его дыхание было единственным звуком, нарушающим этот гнетущий покой. Она боялась закрыть глаза. Потому что за веками немедленно всплывали картинки: его затылок, ударяющийся об угол с тем тупым, кошмарным стуком. Его тело, сползающее на пол. Его глаза, полные не боли даже, а полного, абсолютного крушения. И лужу крови, темнеющую на светлом паркете.
«Я могла его убить».
Мысль пришла не сразу. Сначала был шок, ярость, адреналин бегства. Потом ледяная решимость спасти сына. И только сейчас, в этой чужой, пахнущей нафталином и лавандой тишине, до нее добралась простая, чудовищная арифметика. Наташа ударила. Нугзар упал. Голова. Камень. Без сознания. Один. В пустой квартире. Истекающий кровью из другой раны, о которой она тогда даже не подумала.
Она встала, подошла к окну, обхватив себя руками. На улице шел мелкий, противный дождь. «Если он умер, я убийца. Я убила отца своего ребенка». От этой мысли не было спасения. Не было оправдания. Даже его вина, его долги, его мир – ничто не могло уравновесить тяжесть этого возможного факта. Она не чувствовала горя. Она чувствовала ужас. Глухой, первобытный ужас перед собой самой.
На второй день, когда Максим смотрел мультики в гостиной, ее телефон, лежавший на комоде, завибрировал. Не звонок. Сообщение. Имя на экране заставило ее внутренности сжаться в ледяной ком. Нугзар.
Наталья не открыла. Просто смотрела, как экран гаснет. Через минуту пришло новое сообщение. Потом еще. И еще. Они приходили с навязчивой, методичной частотой. Не умоляющие, не гневные, а просто факт его существования где-то там, в том мире, от которого она сбежала. Позже, когда Максим заснул, она взяла телефон. Уведомлений было девяносто три. Она открыла список. Первое сообщение было коротким: «Жив. Не вини себя. Это не твоя вина».
Последующие были длиннее. Гораздо длиннее. Целые простыни текста, набранные, вероятно, одной здоровой рукой, с ошибками и без знаков препинания, будто поток сознания, выплеснутый в пустоту.
«Максим в безопасности это главное ты все сделала правильно я сам все испортил когда полез в это дело с Зиминым надо было просто уйти но я хотел быть полезным тебе хотел чтобы у тебя все было чисто а получилось как всегда...»
«Родители здесь Даня тоже он хороший парень ты была права насчет него я не мог видеть раньше только угрозу а он просто предан тебе...»
«Не читай эти сообщения если не хочешь я просто не знаю куда это все девать кроме как тебе ты всегда была моим молчаливым судьей и теперь ты вынесла приговор и он справедлив...»
«Я помню как ты улыбалась когда мы выбирали обои для детской Максима ты сказала что желтый цвет делает комнату солнечной даже в питерскую слякоть и ты была права...»
Она пролистывала их, не читая до конца и ощущая, как в горле поднимается ком тошноты. Это было хуже, чем крики, хуже обвинений. Это было его раздавленное, беспомощное нутро, вывернутое наизнанку. И каждое слово било по ней с новой силой, потому что сквозь них проступала та самая, знакомая до боли правда: он любил ее. Безумно, болезненно, разрушительно. И эта любовь теперь была его крестом и ее проклятием.
Наталья ненавидела его. В этот момент ненавидела лютой, чистой ненавистью. За то, что он заставил ее чувствовать себя убийцей. За то, что даже сейчас, сбежав, она не могла от него освободиться. За эти километры текста, которые были словно капканом, пытающимся поймать ее обратно. Она швырнула телефон на кровать, как раскаленный уголь. «Жив». Значит, не убила. Облегчение было мимолетным и горьким. Потому что «жив» означало, что он где-то там. И его мир, его война никуда не делись. И они рано или поздно найдут и ее, и Максима.
Тем временем в квартире, где разбилось зеркало и оставались пятна на паркете, царила другая атмосфера. Не отчаяния, а сосредоточенной, холодной работы. Нугзар лежал на том же матрасе, бледный, с перевязанной головой и зафиксированной рукой. Он почти не говорил, только смотрел в потолок. Но рядом с ним был другой человек.
Леван, его младший брат. Высокий, как и Нугзар, но более худощавый, с хищным, аристократичным лицом, спокойными, как у горной реки, глазами и черными длинными усами . Он прилетел из Тбилиси на первом же рейсе, получив панический звонок от родителей. Леван был тем, кого в их кругах уважительно и со страхом называли Беспристрастный. Он ушел из татарских разборок лет десять назад, перебравшись в Европу, где его аналитический ум и абсолютная, ледяная жестокость нашли применение в более изощренных, международных схемах. Он был криминальным архитектором, а не солдатом. Но для семьи он был просто Лева.
И сейчас этот человек, способный одним телефонным звонком обрушить банковскую систему небольшой страны, сидел на корточках рядом с братом и кормил его с ложки бульоном, который сварила их мать.
– Еще немного, Нугза. Для сил, – его голос был мягким, почти певучим.
– Не могу, – хрипло ответил Нугзар, отворачиваясь.
– Можешь. Для того, чтобы вернуть свою женщину и сына, нужны силы. А лежать и гнить – это не план.
Леван вытер брату подбородок салфеткой, встав. Его взгляд упал на Даниила, который молча сидел в углу с ноутбуком. Парень чувствовал исходящую от Левана почти физическую волну спокойной, несуетливой власти. Этот человек не кричал, не угрожал. Он просто существовал, и пространство вокруг него подстраивалось под его волю.
– Даня, – обратился к нему младший Гибадуллин. – Покажи мне все. Все контакты, все схемы, все долги, все точки напряжения. И все, что известно о тех, кто объявил охоту на моего брата.
Даня, без лишних слов, открыл файлы. Он показывал схемы, имена, финансовые потоки. Леван слушал, изредка задавая точные, пронзительные вопросы, которые заставляли Данину заново осмысливать известные факты. Потом Леван взял телефон Нугзара, увидел десятки непрочитанных сообщений у одного контакта. Его лицо ничего не выразило. Он положил телефон обратно.
– Она не вернется от слов, брат, – тихо сказал он Нугзару. – Она вернется только тогда, когда поймет, что снаружи опаснее, чем с тобой. Или когда у нее не останется выбора.
Нугзар закрыл глаза. Он понимал. Понимал и то, что передача дел Левану была не капитуляцией, а единственным разумным ходом. Он сам был теперь мишенью, разбитой, уязвимой мишенью. Его люди были хорошими солдатами, но им нужен был стратег. Леван им был. И он был семьей. Его жестокость была направлена вовне, а внутри, для своих, у него была стальная, непоколебимая преданность.
Вечером, когда родители ушли на кухню, Леван сел рядом с Нугзаром.
– Я зачищу это, – сказал он просто. – Всех, кто причастен к угрозам тебе, к похищению племянника, к этой игре с самолетом. Ты мне даешь карт-бланш?
Нугзар кивнул, не открывая глаз. Он доверял Левану как себе. Больше, чем себе.
– И что с ней? – спросил Леван.
– Оставь ее в покое. Она и Максим… они вне игры.
– Они уже в игре, брат, с того момента, как на них посмотрели как на козырь. Я не трону ее. Но я обеспечу заслон. Незаметный. Чтобы когда пыль уляжется, у нее был… выбор. – Леван помолчал. – А пока тебе нужно одно: встать. Не физически. Внутренне. Чтобы когда она оглянется, она увидела не труп, а скалу. Всегда ли ты был таким тряпкой из-за женщины?
Нугзар усмехнулся вполсилы, и это был первый проблеск чего-то живого на его лице за два дня.
– Всегда. Из-за этой – точно.
Леван похлопал его по здоровому плечу и вышел, чтобы отдать первые, тихие приказы. Начиналась новая фаза войны. Более хитрая, более беспощадная, ведомая холодным умом, а не горячим сердцем. А Нугзар остался лежать, глядя в потолок, и его пальцы сжимали край матраса. Он должен был встать. Ради того, чтобы быть готовым, если она, его Наташа, когда-нибудь, хоть на секунду, обернется. Или чтобы встретить тех, кто посмеет к ней подойти. Он больше не был главой. Он был раненным зверем в логове, охраняемым более опасным хищником. И его единственной миссией теперь было дождаться. И выжить. Не ради мести. Ради той призрачной возможности, что однажды в дверь постучат, и он снова увидит ее лицо. И чтобы в этот момент ему было что ей сказать. Кроме бесконечных, никем не читанных слов в телефоне.