27
Морг в Твери встретил ее запахом формалина, хлорки и чего-то еще – сладковатого, тошнотворного, что пробивалось даже сквозь ментоловую маску, которую ей дал Даня. Она шла по длинному, казенному коридору, и каждый ее шаг отдавался в висках глухой, тяжелой пульсацией. С ней были двое – Даня и старший из людей Нугзара, тот самый с холодными глазами. Они молчали, понимая, что слова сейчас бесполезны.
В комнате для опознаний было серо и пусто. На столе – тело, накрытое простыней. Обгоревшее, страшное, но уже присыпанное какой-то жуткой косметикой, чтобы сделать вид «человеческим». Рядом на отдельном столике лежали вещи: оплавленный бумажник, ключи, обгоревший кожаный ремень и паспорт. Паспорт на имя Нугзара Андреевича Гибадуллина. Она взяла его в руки. Обложка оплавилась, страницы склеились, но фото и имя читались.
– Вы готовы? – спросил следователь, молодой парень с уставшими глазами.
Наташа кивнула. Простыню сдернули. Тело было мужским, крупным, но ужасно искореженным. Лицо – маска из черной, потрескавшейся плоти, без черт, без выражения. Пальцев на руках не хватало.
Она смотрела. Долго. Минуту. Две. Следователь переминался с ноги на ногу. Даня отвернулся. А Наталья смотрела и чувствовала, как где-то глубоко внутри нее зарождается странное, нелогичное, почти безумное спокойствие. Это был не он. Она не могла бы объяснить, откуда знает. Не родинка, не шрам – все было уничтожено огнем. Но было что-то в размере черепа, в постановке плеч, в чем-то неуловимом, что кричало ей: «Нет. Чужой».
– Это не мой муж, – сказала она ровным, холодным голосом.
Следователь вздрогнул.
– Но паспорт…
– Паспорт можно подложить. Это не он. Я не подпишу заключение. Проводите ДНК-экспертизу. Возьмите образцы у нашего сына. Но сейчас я говорю вам – это не Нугзар Гибадуллин .
Она развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь. В коридоре ее вырвало. Даня подал ей воду, она выпила, вытерла губы тыльной стороной ладони.
– Что теперь? – тихо спросил он.
– Теперь мы ждем. – Она посмотрела на свои дрожащие руки. – И ищем. Он жив. Где-то он жив. Я это чувствую.
Вечером Наташа сидела дома. Одна. Максим был у соседей. Дом был пуст, темен, только свет в гостиной горел, отбрасывая длинные тени на стены. Она не могла ни есть, ни пить, ни работать. Просто сидела в кресле, сжимая в руке тот самый разбитый осколок чашки – она почему-то не выбросила его. Тот лежал на столике, острый, холодный, как и все внутри нее. Телефон молчал. Ломбарди рыскал по больницам, аэропортам, перекресткам, подключая все возможные каналы. Пока тишина.
И вдруг, без четверти двенадцатого ночи, в прихожей щелкнул замок. Ее сердце, которое все эти часы билось где-то в горле, пропустило удар, потом еще один. Она не поднялась. Она просто смотрела в сторону двери.
Он вошел. Нугзар. Живой. Но страшный. Его лицо было в ссадинах и порезах, левый глаз заплыл, губа разбита. Одежда грязная, порванная, в каких-то бурых пятнах (кровь? грязь?). Он шел, слегка прихрамывая, и одной рукой прижимал к боку что-то, похожее на самодельную повязку. За его спиной, на секунду мелькнули фигуры его людей – они привезли его, проследили до порога, но не вошли.
Мужчина поднял на нее глаза. Усталые, виноватые, полные такого отчаяния, что у нее перехватило дыхание.
– Наташ… я…
Она сорвалась с места. Не медленно, а с бешеной скоростью бросилась к нему. Он, инстинктивно, открыл объятия, думая, что сейчас она бросится к нему, прижмется, обрадуется. Наталья налетела на него, но не для того, чтобы обнять. С нечеловеческой силой вцепилась руками в его грудь, в его грязную куртку, и начала бить слабо, почти без силы, но с такой яростью, что это было страшнее любого крепкого удара.
– Ты… ты… – голос срывался, переходил в крик. – Ты жив? Ты жив?! А я… я в морг ездила! Я на труп смотрела! Я думала… я думала, что ты… что ты ушел из жизни, оставив мне сообщение «прости, что появился»! Как ты мог? Как ты посмел исчезнуть, не отвечать, заставить меня… заставить нас…
Наташа кричала, не в силах остановиться. Кричала все, что копилось в ней эти дни: страх, ярость, обиду, боль. Она не слушала его попытки вставить слово, не видела, как он морщится от боли, как бледнеет еще больше.
– Наташ, послушай… я не мог… – начал Гибадуллин, пытаясь поймать ее руки.
– Молчи! – заорала она, отшатываясь от него, как от прокаженного. – Я не хочу слышать твои объяснения! Ты чуть не убил меня! Чуть не убил сына! Твои дела, твои игры, твоя «любовь», из-за которой Максима похищают, а ты разбиваешься на самолетах и воскресаешь, как чертов призрак!
Он пережил падение. Он чудом выжил, выбрался, добирался двое суток попутками, без связи, без денег, с пробитым боком. Он хотел объяснить, что самолет был подорван по его душу. Что он не мог выйти на связь, потому что его пытались добить. Что он шел к ней пешком, когда кончился бензин у первой машины. Но она не давала ему сказать. Ее крик заливал комнату, как наводнение.
– Я ухожу, – вдруг сказала Наталья, резко замолкая. Голос стал тихим, ровным, ледяным. – Я собираю вещи. Максима тоже. Подальше от твоего ада.
Нугзар шагнул к ней, протянул руку.
– Наташа, не надо. Пожалуйста. Я все исправлю. Я уйду из всего этого. Завяжу. Я…
– Не подходи ко мне! – Она отступила, как от удара. – Не смей меня трогать!
Он попытался обнять ее. Просто взять за плечи, прижать к себе, успокоить, как делал всегда. Но она, вся натянутая как струна, с силой оттолкнула его обеими руками. Оттолкнула так, что он, ослабленный, потерявший много крови, не удержал равновесия. Мужчина отлетел спиной к стене и ударился затылком об острый угол косяка. Глухой, страшный звук. Он охнул, прижал руку к голове, потом его ноги подкосились, и он медленно сполз по стене на пол. Сел, прикрыв глаза, тяжело дыша.
Наташа замерла, глядя на него. В груди клокотала ярость, но под ней проступил ужас от того, что она сделала. Но она не подошла. Не спросила, жив ли. Она развернулась и, не оглядываясь, пошла в спальню, начала молча швырять вещи в сумку.
Через час она уже сидела в машине, с Максимом, ничего не понимающим. Машина везла их в другой город, к ее матери, которая даже не знала, что ее дочь на пороге. Всю дорогу Максим молчал, прижимаясь к матери. Потом, заснуть не в силах, спросил тихо:
– Мам. А папа… он вернулся?
Она молчала, глядя в темное окно.
– Я слышал, как ты кричала. И он тоже кричал. А потом ты сказала, что мы уезжаем. Навсегда? Почему ты его не любишь?
Последний вопрос повис в салоне. «Почему ты его не любишь». Слова сына, простые и безжалостные, как детская правда. Она не могла ответить. Потому что если бы она сказала правду – что любит его так, что готова убить, что ненавидит его за эту любовь, что страх потерять его свел ее с ума, что ее отъезд – это не бегство от него, а бегство от самой себя, от той бездны, в которую она проваливается, когда он рядом – Максим бы не понял. Да и она сама не понимала.
Наталья просто молчала. И смотрела на темную трассу, на огни встречных машин, и чувствовала, как в душе ее, в той самой пустоте, начинает зарождаться не гнев, не ненависть, а холодная, как космос, решимость. Она больше не будет ведомой. Ни в бизнесе, ни в этой войне, ни в любви. Если он хочет быть с ней – пусть докажет. Не словами и не подвигами. А делом. Настоящим. Пусть рушит свой старый мир до основания. Пусть выбирает – его тьма или ее свет. Но пока он не выберет, пока не изменится – она не вернется. Сын и ее покой – вот что теперь важнее всего. И глядя на отражение в стекле – бледное, с горящими глазами лицо, – она поклялась себе: больше никакой крови на пороге их дома. Никаких ночных звонков с известиями о крушениях. Никаких трупов в моргах. Только тишина. Только спокойная, нормальная жизнь. И если он не может дать им этого, то пусть идет своей дорогой. Один. Без нее.
– Спи, сынок, – наконец сказала она, погладив его по голове. – Все будет хорошо. Я обещаю.
Но она сама не верила в это обещание. Потому что ее разбитое сердце продолжало ныть, и в такт его ударам в голове стучали его последние слова, когда он сползал по стене: «Наташа… не уходи… я без тебя… умру…». И она знала, что это не метафора. Он действительно умирал каждый раз, когда она отворачивалась. Вопрос был в том, сколько еще раз она сможет выдержать его воскрешения.