26
Ночь после возвращения Максима Наташа провела в кресле. Она не спала, не ела, не плакала. Она сидела, выпрямившись, как стальной стержень, вцепившись пальцами в подлокотники, и смотрела в темное окно, за которым занимался серый, безнадежный рассвет. Максим спал наконец-то спокойно, прижавшись к мягкой игрушке, которую когда-то подарил отец. А она ждала. Не его, а возможности выплеснуть ту ярость, что переполняла ее, когда она думала, что их сын мог погибнуть по его вине.
Телефон начал вибрировать в половине первого ночи. Нугзар. Она отключила звук и перевернула экран лицом вниз. Через пять минут новый звонок. Через десять – еще. Потом пошли сообщения. Она чувствовала вибрацию на столе, как нервный, навязчивый пульс чужого отчаяния, но не прикасалась к телефону. Ей нечего было ему сказать. Не сейчас. Сейчас она могла только кричать или молчать. Она выбрала молчание.
В три часа ночи он прислал сообщение, которое она все-таки прочла краем глаза, когда телефон упал со стола и экран засветился в полумраке.
«Прости, что появился в твоей жизни. Я испорчу его. Всегда. Просто… живи. Ради Максима. Я сделал так, чтобы мои люди подчинялись тебе. Все. Навсегда.»
Она схватила телефон, прочла эти строки, набранные его размашистым, нервным пальцем. Сжала его так, что заболели костяшки. Она не вернула сообщение. Это была манипуляция. Жалость к себе. Еще одна попытка заставить ее чувствовать себя виноватой за то, что он – такой, какой есть. Или это было прощание? Она отбросила телефон в сторону и вернулась в кресло, сцепив зубы. Нет. Он не имел права. Ни на что.
Под утро, когда рассвет залил комнату холодным светом, она взяла себя в руки. Функция «включиться, потому что надо» сработала. У нее есть сын. Есть бизнес. Есть ночная угроза, просочившаяся через флешку и похищение. Нужно было действовать. Она прошла на кухню, включила чайник. Потом, по привычке, щелкнула пультом телевизора на стене, чтобы на фоне звучали новости. Фон. Белый шум.
Она наливала воду в чашку, когда услышала первые слова диктора, и рука ее замерла, не донеся чайник до стола.
«…трагедия в небе над Тверской областью. Пассажирский самолет, следовавший рейсом Новосибирск – Санкт-Петербург, потерпел крушение около четырех часов утра. По предварительным данным, на борту находилось 137 человек. Выживших нет. Причины катастрофы выясняются…»
Чайник выпал из ее руки, ударился о пол и покатился, расплескивая горячую воду по кафелю. Наташа не пошевелилась. Она смотрела на экран, где показывали кадры: разбросанные обломки, огни спецмашин, мельтешение людей в форме. Это был его рейс. Тот самый, на который он должен был сесть вчера вечером, как и планировалось, потому что возвращался через три дня. Он сказал «самолет только ночью». Это была та ночь.
Она почувствовала, как ее собственное сердце остановилось. Не забилось чаще, не ушло в пятки – оно просто замерло. На секунду. На бесконечность. Грудная клетка стала пустой и холодной, как ангар. Мир вокруг поблек, растерял цвета. Она стояла посреди кухни, босая, в старой футболке Нугзара, которая осталась в их спальне, и смотрела на телевизор, где рушилась вся ее жизнь.
Прошло, наверное, десять минут. Она не знала. Автоматически, не чувствуя боли, наступила на осколки разбитой кружки. Кровь потекла по пальцу, смешиваясь с пролитой водой. Она не обратила на это внимания. Ее мозг начал работать с той же бешеной скоростью, что и всегда в кризис. Надо проверить. Подтвердить. Исключить ошибку. Он мог не улететь. Мог задержаться. Мог сесть на другой рейс. Мог…
Она нашла телефон, лежавший на столе в гостиной. Пальцы дрожали, когда она набирала номер Дани.
– Даня. Самолет. Новосибирск-Петербург. Разбился. Я хочу знать, был ли на нем Нугзар. Сейчас. Живо.
– Наталья Игоревна … я слышал новости. Я уже выясняю. Есть информация, что он был в списке зарегистрированных пассажиров. Но… возможно, он не сел. Ждите. Я перезвоню.
Она ждала. Сидела в том самом кресле, где провела всю ночь, и смотрела на телефон, как на бомбу. Минуты тянулись. Она снова включила новости – теперь в интернете, на всех каналах. Списки погибших пока не публиковали, только количество жертв. Тверская область. Поисковая операция. Вероятность найти выживших – минимальная. Ее внутренний голос, циничный и привыкший к худшему, уже рисовал картину: он в самолете, он спит, убаюканный усталостью, и его темные кудри, его сильные руки, его сердце, которое билось так громко, когда он обнимал ее… все это – груда обгоревшего металла.
Телефон зазвонил. Не Даня. Один из людей Нугзара, тот самый, со старческим лицом боксера.
– Наталья Игоревна … нашли мужчину. В стороне от основного места крушения. Тело… сильно обгорело. Опознать невозможно. Но в руке… в руке был паспорт. На имя Нугзара Андреевича. Я… я искренне соболезную.
Наталья не уронила трубку. Не закричала. Не зарыдала. Она выпрямилась, поджала губы и сказала голосом, в котором не дрогнула ни одна нотка:
– Спасибо. Держите меня в курсе. Если появятся еще какие-то данные – сразу мне. Организуйте… опознание. ДНК. Я хочу быть уверена.
– Понял.
Она положила телефон. Внутри нее бушевал ураган, но снаружи – ни единого признака. Она была ледяной статуей в этом разрушенном мире. Ее сын только что потерял отца. Или нет? Паспорт мог оказаться у кого угодно. Его могли украсть, подбросить. Она цеплялась за эту соломинку, понимая всю ее жалкость. Но цеплялась.
Она поднялась, налила себе стакан воды дрожащей рукой, выпила залпом. Прошла в ванную, посмотрела на свое отражение. Серое, изможденное лицо, круги под глазами. Она не знала, что сказать себе. «Он жив»? Или «его больше нет»? Она не знала, что хуже. Его смерть? Или его жизнь после того, как он едва не погубил их сына, после его прощального сообщения, после всего?
Сообщение. Наталья вытащила телефон, открыла тот диалог. «Прости, что появился в твоей жизни».
Он знал? Знал, что самолет разобьется? Или это было просто совпадение, чудовищная ирония? Или… или он специально остался в Новосибирске, а паспорт подложил, чтобы все думали, что он погиб? Чтобы исчезнуть? Оставить ее навсегда, потому что считал себя проклятием? Ее сердце сжалось от этой мысли. Да. Он мог. Он был способен на такое – на самую жестокую, идиотскую жертву, чтобы «освободить» ее от себя.
Она ударила кулаком по стене. Раз, другой. Кровь выступила на костяшках, но она не почувствовала боли. Только холодную, стервенеющую ярость. Если он жив и просто исчез… если он посмел оставить их, решив, что так будет лучше… она найдет его. И убьет сама. Своими руками. За то, что заставил ее пережить этот час ада. За то, что Максим будет думать, что его отец погиб. За то, что она, черт возьми, допустила хоть на секунду мысль, что мир без него возможен
Она не плакала. Слезы пришли бы позже, если бы пришло подтверждение. Сейчас – только холодная, механическая работа по выживанию и сохранению лица. Ради сына. Который скоро проснется и спросит: «А где папа?»
Она знала, что ответит. «Я выясняю. Пока ничего не известно. Жди». Она выдержит его взгляд. Она выдержит все. Потому что она – Наташа. Потому что у нее нет права на слабость. И пока над этим обугленным телом в Тверской области проводят экспертизу, она будет жить в подвешенном состоянии, на острие ножа, между надеждой и горем. Но никто никогда не узнает, как ей страшно. Как ей хочется упасть на пол и завыть от потери, которая еще не подтверждена, но уже разрывает душу. Она будет сидеть с прямой спиной, с каменным лицом и ждать. Потому что только так она умеет. И только так можно сохранить остатки их общего, хрупкого мира – с ним или без него.