25
Кошмар начался с тишины. Не с крика, не с звонка, а с ее собственной, внезапно пронзившей душу догадки. Максим должен был вернуться из школы в четыре. В четыре двадцать Наташа, оторвавшись от экрана с результатами аудио-экспертизы (предварительный вывод: «признаков монтажа не обнаружено»), позвонила ему. Абонент недоступен. Она позвонила водителю, которого Нугзар лично нанял и которого его люди проверяли дважды. Телефон водителя был выключен.
Ледяная игла вошла ей прямо под сердце. Она набрала номер Дани, голос ее был ровным, как лезвие:
– Максим не вернулся. Водитель не отвечает. Подними все тревожные протоколы. Сейчас же.
– Есть.
Она стояла посреди гостиной, и мир вокруг замер. Звук стиральной машины из соседней комнаты, шум лифта в шахте – все это превратилось в белый шум. Ее разум, тот самый, что строил финансовые империи и раскручивал сложнейшие схемы, начал работать с бешеной скоростью, выстраивая и тут же отвергая версии. Пробка. Поломка телефона. Задержался в школе.
В пять вечера на ее служебный, максимально защищенный телефон пришло сообщение с незнакомого номера. Текст: «Сын в порядке. Цел. Слушай». И аудиофайл.
Она включила его. Голос был искажен, металлический, бесчеловечный.
– Наталья Игоревна. Ваш сын – наш гость. Он жив и будет жив, пока вы не сделаете глупостей. Это не к вам претензии. Это – вашему мужу. Он взял что-то, что ему не принадлежало. Не выполнил обещанного. Теперь долг возвращаете вы. Ждите инструкций. И помните: любой звонок в полицию, любая попытка выйти на нас через его людей – и вы получите его назад по частям. Все из-за Нугзара. Пусть помнит.
Сообщение оборвалось. Наталья не закричала. Не упала. Она медленно опустилась на диван, сжимая телефон в руке так, что треснуло стекло. Внутри нее все вопило, рвалось наружу, но снаружи она была глыбой льда. Лед был единственным, что не давало ей сойти с ума. Она дышала глубоко и медленно, как учил ее когда-то Нугзар в стрессовых ситуациях: «Дыши, Наташ. Кислород – для мозга. Паника – для врага».
«Все из-за Нугзара». Эти слова отозвались в ней не новой болью, а белой, яростной злостью. Злостью на него. На его дела, его тени, его мир, который теперь, в его отсутствие, протянул свои щупальца к их сыну. Ее пальцы потянулись к телефону, чтобы набрать его номер, вылить на него всю эту ярость, но она остановила себя. Нет. Не сейчас. Инструкций ждать. Сейчас нужна холодная голова.
Но она была не одна. Система, выстроенная Нугзаром, сработала без него. Даня, не дожидаясь ее приказа, активировал все «спящие» контакты в городе. Люди Гибадуллина, те самые, которые вызывали у нее раздражение своей гиперопекой, пришли в движение тихо и смертоопасно эффективно. Она не звала их. Они просто появились – двое у дверей квартиры, еще трое внизу, в машинах. Их старший, мужчина лет сорока с лицом боксера на пенсии и холодными голубыми глазами, вошел без стука.
– Наталья Игоревна. Мы в курсе. Мы уже ищем.
– Вам сказали ждать инструкций, – сквозь зубы произнесла она.
– Мы не ждем, когда угрожают нашему, – просто сказал он. «Нашему». Не «вашему». Это был важный момент. Максим был своим и для них. Частью системы, которую охраняли. – Мы отследили сигнал последнего вызова водителя. Машину нашли на пустыре у старой промзоны. Водителя… он не выжил. Извините. Ребенка там не было. Работаем дальше.
Известие о смерти водителя – честного, улыбчивого парня, который всегда давал Максиму жвачку – не пробило лед. Оно сделало его еще толще, еще тверже. Теперь это была война.
Шесть часов. Шесть часов ада тишины. Она не плакала. Она сидела в кабинете Нугзара, в его кресле, и ждала. Ломбарди приносил обрывочные сводки: «проверили камеры на выезде из района школы – есть неопознанный микроавтобус», «опрашиваем своих информаторов в криминальных кругах». Его люди не бегали, не суетились. Они делали свое дело, как хорошо отлаженный механизм, наследство ее мужа. И в этом была и жуткая надежда, и новая волна гнева на него. Это его машина. Его шестеренки. И его же долги, которые теперь пытались сломать самое дорогое.
Инструкции так и не пришли. Вместо них, в десять вечера, зазвонил телефон старшего.
– Нашли. Складской ангар в промзоне «Красный луч». Ребенок там. Один, под присмотром одного человека. Охраны нет. Похоже, хотели переместить позже. Штурмуем?
Наталья впервые за эти часы встала. Голос ее был тихим и четким.
– Живым. Моего сына – живым. Остальное – не имеет значения.
– Понял.
Она не поехала с ними. Она ждала. Теперь это было самое трудное. Сидеть и ждать, пока его люди сделают то, что должен был бы делать он. Прошло сорок минут. Каждая секунда – вечность. Потом тот же голос в трубке, но теперь в нем слышалось странное облегчение:
– Все чисто. Ребенок в порядке. Немного напуган, но цел. Охрану… обезвредили. Едем к вам.
Когда черный внедорожник подкатил к дому, и дверь открылась, Наталья, нарушив все свои правила сдержанности, бросилась вперед. Из машины выскочил Максим. Он был бледный, в помятой школьной форме, но на его лице не было истерики. Он увидел ее и побежал к ней.
Она упала на колени и вцепилась в него так крепко, что он крякнул. Она обнимала его, целовала в грязные волосы, в щеки, вдыхая его запах – запах страха, пыли и дома. Тело ее наконец затряслось, но слез не было. Только эта бешеная, животная дрожь облегчения.
– Мама, – он проговорил, его голос был удивительно собранным. – Я… я немного испугался. Но я помнил. Папа говорил… если что, не паниковать, запоминать детали, слушаться, если кричат, и искать возможность, если оставляют одного. Они оставили меня одного с одним дядей. Я… я притворился, что мне плохо. Он подошел, а я… я ударил его тем, что валялось рядом. И убежал в угол прятаться. А потом пришли наши.
Мальчик говорил это с серьезностью маленького солдата, отчитавшегося перед командиром. И в этот момент Наташа поняла, что Нугзар не просто окружал их защитой. Он готовил их. Готовил сына к миру, который сам же и создавал вокруг них. И от этого стало одновременно страшно и… спокойно. Максим был жив не только потому, что его нашли. Но и потому, что он не потерял голову.
Она поднялась, все еще держа его за руку. Подошел старший из людей.
– Охрана? – спросила она коротко.
– Один. Связан и доставлен в «изолятор». Будет говорить.
– Узнайте все. Кто. Зачем. И какая связь с теми, кто угрожал мне записью. – Она уже соединяла точки в голове. Это была одна игра. И она теперь вела ее сама.
– Понял. Босс… Нугзар Андреевич на связи. Самолет только ночью. Он в ярости. Приказал…
– Мне не интересны его приказы, – перебила она его, и в ее голосе впервые зазвучала та ледяная ярость, что копилась все эти часы. – Скажите ему… скажите, что его сын дома. Цел. Благодаря вам. И что когда он вернется, нам нужно будет поговорить. Серьезно.
Она увела Максима в дом, в ванную, оттирала с него грязь, проверяла каждый сантиметр, целуя синяк на коленке. Он держался молодцом, но когда она укутала его в теплый халат и посадила на кухне пить горячее какао, его нижняя губа дрогнула.
– Мам, а папа… он виноват?
Она замерла. Потом обняла его снова.
– Нет, солнышко. Виноваты те, кто это сделал. Папа… папа пытается нас защитить. Просто… иногда его защита имеет очень высокую цену. А теперь иди спать. Я побуду с тобой.
Наталья сидела с ним, пока он не заснул, сжимая ее руку даже во сне. Потом вышла в гостиную. Была глубокая ночь. До возвращения Нугзара оставалось несколько часов. Она подошла к бару, налила себе чистого виски, чего не делала годами. Выпила залпом. Ожог в горле был слабым утешением.
Ее ярость на него не утихла. Она кристаллизовалась, превратилась в холодную, твердую решимость. Его мир, его методы, его долги – все это почти погубило их сына. Система сработала, да. Но система была необходима только потому, что он сам создал угрозу. Теперь ей предстояло решить: как дальше жить с этим человеком, чья любовь была и щитом, и мишенью на спине их ребенка. И ее решение уже зрело – жесткое, беспощадное и необходимое. Ей нужно было отвоевать контроль. Не над ним. Над их общей жизнью. Чтобы в следующий раз не надеяться на его людей, а быть уверенной, что угрозы не будет вообще. И если для этого придется сжечь часть его мира – его темного, криминального мира – дотла, то она это сделает.