24
Тишина длилась сутки. Целые двадцать четыре часа, в течение которых телефон Наташи не разрывался от его звонков. Это было неестественно. Как остановившееся сердце. Вместо этого вечером на ее ноутбук поступил запрос на видеосвязь. Она, сжав губы, отклонила его. Через минуту запрос пришел снова, и на этот раз с подписью «Максим». Она приняла.
На экране появилось лицо сына, оживленное и немного смущенное. А за его плечом, в размытом фоне гостиничного номера, сидел Нугзар. Он не смотрел в камеру. Он сидел, откинувшись в кресле, уставившись в стену. Профиль его был резким и по-новому хрупким. Казалось, он даже не вникал в болтовню сына, просто присутствовал физически, как тяжёлый, изможденный призрак.
– Папа, покажи, что там у тебя за окном? – просил Максим.
Мужчина медленно, словно скрипя всеми суставами, повернул камеру телефона на темное окно, за которым мелькали чужие огни.
– Видишь? Ничего интересного, – его голос прозвучал глухо, безжизненно. – Как мама?
– Устала, – быстро сказала Наташа, перехватывая инициативу. – Максим, дай папе отдохнуть. Он завтра с утра работает.
Она видела, как муж во время этих слов чуть сжал веки, будто от внезапной боли. Он ничего не ответил. Просто кивнул Максиму, и связь прервалась.
Три дня до его возвращения тянулись как три года. Наташа металась между холодной яростью (как он смеет так себя вести? выставлять напоказ свои страдания?) и той щемящей, вывернутой наизнанку нежностью, что породили в ней его письма. Даня, приезжавший с отчетами, заметил перемену.
– Наталья Игоревна, по новосибирскому направлению… все вопросы закрыты. Поставщик не только согласился на все условия, но и предложил эксклюзивные скидки на будущее. Нугзар Андреевич … он провел там работу тотально. Даже местные, гм, деловые круги проявили неожиданную сговорчивость.
В голосе Ломбарди впервые прозвучало не просто уважение к результату, а что-то вроде принятия. Он видел эффективность. Видел, что этот человек, каким бы темным ни был его метод, приносил реальные, измеримые выгоды. Он наконец перестал видеть в нем только угрозу и стал видеть… партнера. Пусть и очень специфического.
И вот, за день до возвращения Гибадуллина, Даня ворвался в ее кабинет без стука. Его обычно бесстрастное лицо было бледным, глаза расширены. В руке он сжимал маленькую, ничем не примечательную флешку.
– Наталья Игоревна . Это только что. Курьер. Анонимно. Сказали, что это для вас лично. Что это… про Нугзара Андреевича.
Наталья медленно подняла на него взгляд. Ледяной, отрезающий.
– И?
– Я… я не слушал. Но отправитель настаивал, что вы должны это услышать немедленно.
Она протянула руку. Парень, почти не дыша, положил флешку на стол. Она вставила ее в компьютер. На диске был один файл. Audio_001.wav.
Она надела наушники и нажала play.
Первые секунды – шум, гул, как будто запись сделана скрытно в помещении с плохой акустикой. Потом голоса. Один из них она узнала мгновенно. Низкий, хрипловатый, с легким акцентом. Нугзар. Но не тот, что говорил с ней или с сыном. Это был его «рабочий» голос. Плоский, лишенный эмоций, опасный.
Голос Нугзара: ...ваши гарантии – воздух. Мне нужны железные обязательства. Деньги на счет до завтрашнего вечера. Половина.
Незнакомый голос (хриплый, старше): Ты и так уже в долгу перед нами, Кудрявый. После истории с Зиминым… мы тебя прикрыли. Теперь ты отрабатываешь.
Нугзар: Зимин – это моя история. Не ваша. Вы хотите, чтобы я убрал этого человека в Питере – это новая цена. И она выше.
Незнакомец: Цена – твоя жизнь. Или жизнь твоей семьи. Ты думаешь, мы не знаем, где твоя жена? Где твой сын? Если завтра к полуночи не будет подтверждения, что дело сделано… мы найдем их раньше, чем ты успеешь моргнуть. А тебя… тебя мы найдем в любом случае.
В записи послышался скрежет стула, будто кто-то резко встал.
Нугзар (тише, но отчетливо): Вы совершаете ошибку. Грозиться – последнее дело.
Незнакомец (с издевкой): Это не угроза. Это констатация. Ты в игре, Нугзар. Игрок. Или пешка. Выбор за тобой. Завтра. Полночь.
На этом запись обрывалась.
Наталья сидела неподвижно. Она прослушала файл еще раз. Потом третий. Каждый раз, когда звучала фраза про нее и Максима, по ее спине пробегал ледяной холод. Но что-то было не так. Нестыковка. Слишком… театрально. Слишком откровенно для разговора таких людей. И Нугзар… он звучал не так. Он звучал как загнанный зверь, но в его последней фразе не было того леденящего, абсолютного спокойствия, с которым он обычно произносил приговор. Была злоба. Почти отчаяние. Это было не похоже на него.
Она сняла наушники и посмотрела на Даниила, который замер у стола, наблюдая за ней.
– Что вы думаете? – спросила она ровным тоном.
– Я… не знаю, что думать, Наталья Игоревна. Это… ужасно.
– Это провокация, – холодно заявила она, но в ее голосе не было уверенности. Была тревога. Глубокая, как колодец.
– Но голос… это он.
– Голос можно подделать. Контекст вырвать. Монтаж. – Она говорила это, пытаясь убедить в первую очередь себя. – Нугзар не дурак. Он не стал бы вести такой разговор там, где его могут записать. И он… – она запнулась, – он не позволил бы так говорить о нас. Он бы убил на месте.
Но в глубине души червь сомнения точил её. А если это правда? Если он, разбитый морально, загнанный в угол в Новосибирске, действительно вляпался в какую-то старую историю, связанную с Зиминым? Если его молчание, его отчаяние – это не только из-за их личных отношений, а из-за этой угрозы дамокловым мечом? Что, если он, в попытке защитить их, действительно вступил в сделку с дьяволом, и теперь этот дьявол требует оплаты?
– Мне нужны доказательства, – сказала Наташа, и ее голос зазвучал жестко, по-деловому. – Не этот анонимный файл. Мне нужен первоисточник. Кто прислал? Откуда запись? Где и когда сделана? Я хочу спектрограмму, анализ шумов, все, что можно выжать из этого аудио. И мне нужно знать, кто эти «они». Которые так смело называют мое имя.
Даня кивнул, уже успокаиваясь под воздействием ее холодной решимости.
– Я займусь этим немедленно. У меня есть контакты в нужных лабораториях.
– Тихо. Никто не должен знать. Особенно… – она не договорила, но Даня понял. Особенно люди Нугзара. Она больше не могла им доверять слепо. Стена выросла снова, но теперь она была не из обид и непонимания, а из страха и необходимости проверить.
После его ухода она снова включила запись. Слушала, закрыв глаза. Искала в его голосе знакомые интонации, следы лжи или монтажа. «Жизнь твоей семьи». Эти слова жгли. Но её аналитический ум работал на износ. Зачем кому-то присылать это ей? Чтобы посеять панику? Чтобы поссорить их? Чтобы заставить её действовать? Или чтобы… чтобы она остановила Нугзара от какого-то шага?
Она подошла к окну, обхватив себя руками. Внизу кипела жизнь, не подозревающая о том адском выборе, что стоял перед ней. Верить ли ему? Тому, кто обожествлял её в письмах и, возможно, предавал на записи? Или поверить цифровому призраку, присланному врагом?
Наталья повернулась к столу, её взгляд упал на фотографию в серебряной рамке. Они с Нугзаром и Максимом, сделанная в ту самую поездку к его родителям. Он смотрел на неё, а не в камеру, и в его глазах было то самое обожание, которое теперь казалось такой хрупкой и опасной вещью.
Нет, она не поверит на слово. Ни ему, ни этой записи. Она докопается до сути. Но до тех пор каждый час до его возвращения будет для неё пыткой. Потому что теперь она боялась не только за него. Она боялась, что человек, которого она, как выяснилось, любила до мурашек и до боли, мог оказаться тем, кого она всегда презирала – слабым, загнанным в угол предателем. Или… или жертвой чьей-то изощренной, чудовищной игры. И разница между этими двумя вариантами могла стоить им всем жизни.