23
Новосибирск встретил Нугзара промозглым холодом и безликими стенами гостиничного номера. Дела, вопреки ожиданиям, не шли. Поставщик, «мотивированный» заранее, внезапно заартачился, почуяв, возможно, отсутствие привычного давления или просто решив проверить границы. Переговоры затягивались, требуя не деловой хватки, а терпения, которого у мужчины сейчас не было вовсе. Его мысли были за три тысячи километров, в том кабинете, где он нашел те письма, и в спальне, где спала Наташа.
Вечером, отложив телефон после очередного бесплодного разговора с местными, он посмотрел на время. В Петербурге девять. Она, наверное, уже закончила работать. Максим готовится ко сну. Он набрал ее номер.
Гудки. Один, два, три, четыре… Потом короткие гудки «абонент недоступен» или, что более вероятно, «абонент отклонил вызов». Он попробовал снова. Тот же результат.
Тишина в ответ. Холодная, намеренная. После тех писем, после ее молчаливого прочтения (он был уверен, что она нашла их, почувствовал это на расстоянии), она возвела стену. И эта стена была страшнее любой вражеской атаки.
Гибадуллин сглотнул ком в горле и набрал номер дома, прямой, на стационарный, который стоял в гостиной. Ответил Максим. Его голосок прозвучал радостно и тут же увял.
– Папа!
– Сынок. Как дела? Как мама?
– Скучаю. Все нормально. Мама… мама уже спит.
– Уже? – Нугзар посмотрел на часы. Было только девять. Наташа никогда не ложилась так рано, даже больная.
– Да. Она сказала, что устала. И чтобы тебе не звонить, если… если ты позвонишь.
Эти слова, переданные через сына, ударили с новой силой. «Чтобы тебе не звонить». Значит, она предвидела его звонок. И дала указание. Она не просто игнорировала его – она активно отгораживалась.
– Пап, а ты когда вернешься?
– Скоро, Макс. Очень скоро. Спи спокойно. Я тебя люблю.
– Я тебя тоже.
Он положил трубку. Тишина в номере стала абсолютной, звенящей. Он сидел в уродливом гостиничном кресле, обхватив голову руками. Отчаяние, которое обычно хоронил глубоко внутри, под слоями железного самоконтроля, выползло наружу. Оно было черным, липким, удушающим. Она спала. Или делала вид. А он здесь, в этой чужой, враждебной пустоте, от которой не защищали ни деньги, ни власть, ни пистолет в кобуре.
Его рука потянулась к скрытой кобуре у пояса сзади. Механическим, отработанным движением Нугзар извлек пистолет, привычно проверил обойму, дослал патрон в патронник. Металл был холодным и успокаивающе тяжелым. Он поднял его, повертел в руке, ощущая его совершенный, смертоносный баланс. Потом медленно, почти нежно, приставил дуло к своему виску. Холодок металла проник через кожу, прямо в мозг.
В этом жесте не было театральности. Не было желания умереть. Был лишь запредельный цинизм и усталость. Желание проверить – а что, если? Что, если этот простой выход – единственный способ остановить эту боль, эту вечную вину, этот страх потерять ее, который оказался сильнее любого другого страха? Что, если это и есть способ освободить ее от себя, от своей «болезни», от своей грязи?
Мужчина сидел так, может, минуту. Глаза были закрыты. Перед ним не проносилась жизнь. Только ее лицо. Холодное. Отвернувшееся. Спит.
Потом он резко, с отвращением к самому себе, отдернул руку и швырнул пистолет через всю комнату. Он ударился о стену и упал на ковер с глухим стуком. Нугзар не двинулся с места. Просто сидел, глядя в одну точку, тяжело дыша. Нет. Это было бы слишком просто. И слишком жестоко по отношению к Максиму. И… слишком трусливо. Он не имел права. Даже на это.
В это же время в Петербурге Наташа не спала. Она сидела в полупустой, стильной кофейне недалеко от дома. Перед ней стоял холодный капучино. Она смотрела в окно на ночной город, но не видела его. Внутри бушевала буря. Письма. Эти душераздирающие, неотправленные письма перевернули все. Наталья видела его не стеной, а раной. И её отстраненность, её злость на его гиперопеку теперь казались ей жестокими и слепыми. Но она не знала, как сломать эту тишину, которую сама же и создала. Как сказать ему, что видит, что понимает? Слова застревали в горле. Гордость и привычка к контролю мешали.
– Простите, это место свободно?
Наташа вздрогнула и подняла взгляд. Перед ней стоял мужчина. Лет сорока, в очках в тонкой металлической оправе, с умным, открытым лицом и легкой улыбкой. Он указывал на стул напротив.
– Да, – коротко бросила она, возвращаясь к своему окну, давая понять, что не настроена на общение.
Но он сел, заказал эспрессо и, не глядя на нее, сказал:
– Ночь – не время для таких тяжелых мыслей. Они становятся еще тяжелее.
Она резко повернулась к нему, готовая осадить наглеца ледяным взглядом. Но он смотрел не на нее, а на свою чашку, и в его глазах не было ни подвоха, ни лести. Было спокойное, почти профессорское наблюдение.
– Вы часто делаете такие поспешные выводы о незнакомцах? – спросила она холодно.
– Часто. И обычно не ошибаюсь. Вы сидите с видом человека, который решает уравнение с тысячей неизвестных, и все они болезненные. – Он сделал глоток кофе. – Я психолог, кстати. Михаил. Не подумайте, что лезу с консультацией. Просто… привычка читать лица. Извините, если навязчив.
Незнакомец был умным. И открытым. И безопасным. В нем не было и тени той напряженной, сжатой пружины силы, которая исходила от Нугзара. Не было скрытой угрозы, двойного дна, темного прошлого. Он был… нормальным. Таким, какими, наверное, должны быть люди.
И в этот момент, глядя на его спокойные руки, на его прямой, незапутанный взгляд, у Наташи в голове пронзительно и ярко, как вспышка боли, всплыло воспоминание. То самое, старое, грязное, которое она годами загоняла в самый дальний угол сознания.
Одиннадцать лет назад. Их первая крупная, ужасная ссора. Он, тогда еще не муж, а телохранитель и любовник, полез в дело, которое чуть не стоило ему свободы. Она, молодая, напуганная, в ярости, кричала, что не выдержит этой жизни. Он, затравленный её страхом и своей виной, зарычал в ответ что-то грубое, хлопнул дверью. Она выбежала из квартиры, в слезах, в истерике.
И он, тот самый. Её однокурсник, фотограф. Встретил её случайно в баре недалеко от университета. Умный, тонкий, с такими же, как у этого Михаила, спокойными глазами. Он увидел её слёзы, подошёл, купил вина. Говорил с ней о светлом, о красоте, об искусстве. О всём том, чего не было в её мире с Нугзаром – мире силы, крови и инстинктов. Он был открыт. Безопасен. И она, пьяная от горя, вина и этого контраста, поехала с ним к нему. Переспала. Это было быстро, пусто, механически. Наутро, протрезвев, её охватил такой ужас и отвращение к себе, что её вырвало. Она сбежала, даже не попрощавшись.
Нугзар узнал. Не сразу. Но узнал. И пришёл к ней. Не с кулаками. Не с угрозами. Он пришёл с глазами, в которых была смерть. Не для того фотографа, а для него самого. Он сказал всего несколько слов: «Это моя вина. Я довёл. Прости. Если захочешь, я уйду». И она, видя эту бездну боли в нём, поняла, что совершила ошибку куда страшнее, чем измена. Она ударила по единственному уязвимому месту этого железного человека: по его вере в то, что он ей нужен. И с той минуты он начал строить вокруг неё ту самую гиперопеку, ту самую тюрьму из обожествления и страха, в которой они задыхались сейчас.
Воспоминание отступило, оставив во рту вкус горечи и стыда. Наталья смотрела на Михаила-психолога и видела не его, а того, другого. Такого же «нормального». И понимала, что её тяга к этой «нормальности» когда-то уже привела к катастрофе. И что бегство от сложности, от тьмы Нугзара – это путь в никуда. Потому что его тьма и его свет были двумя сторонами одной монеты. И эту монету она приняла много лет назад.
– Вы знаете, – тихо сказала она, больше себе, чем ему. – Иногда самый умный и открытый человек… это просто побег. А настоящая сложность, та, что рвёт душу на части, сидит в другом. И она молчит. И ты не знаешь, как до неё докричаться.
Михаил внимательно посмотрел на нее, и его взгляд стал серьезнее.
– А вы пробовали не кричать, а просто сесть рядом? В тишине? Иногда она говорит громче любых слов.
Наташа ничего не ответила. Она отпила холодный кофе, достала деньги, положила на стол.
– Спасибо за компанию, Михаил.
– Всего доброго. И… удачи с вашим уравнением.
Она вышла на холодную улицу. Ветер обжег лицо. Она достала телефон. На экране два пропущенных вызова от Нугзара. Она не стала перезванивать. Она села в машину и поехала домой. Не к побегу. А к своей сложности. К своей тишине, которая, возможно, и была единственным языком, на котором они могли теперь разговаривать. Она не знала, что скажет ему, когда он вернется. Но она знала, что должна найти способ сесть рядом. В той самой тишине, которую они оба создали и в которой так отчаянно тонули.