22
Проводы в аэропорту были сдержанными и быстрыми. Максим, вернувшийся из деревни за день до этого, вцепился в отца так, будто тот уезжал на войну, что, в общем-то, было недалеко от истины. Нугзар, опустившись на корточки, долго что-то шептал сыну на ухо, гладил его по голове, и мальчик, кивая, потирал кулаками глаза. Наташа стояла чуть поодаль, в своем бежевом пальто, с холодным, деловым выражением лица. Но когда Нугзар подошел к ней, она не удержалась и поправила ему воротник темного шерстяного пальто.
– Звони, когда долетишь, – сказала она, глядя не ему в глаза, а куда-то на уровне его галстука.
– Каждый день, – ответил он. Его рука на мгновение легла ей на талию.
– Не нужно каждый день. Разберись с делами. Возвращайся с результатом.
Он кивнул, наклонился и поцеловал ее в щеку, затем еще раз, в губы. Потом повернулся и зашагал к зоне контроля, не оглядываясь. Он не любил оглядываться. Это было признаком слабости. Но сегодня каждый шаг давался с усилием, будто за спиной у него были не просто жена и сын, а гравитационное поле, отрываться от которого было физически больно.
Максим первые два дня ходил за Наташей хвостиком. Он не ныл, не плакал. Он просто был рядом, как маленькая, теплая тень, и постоянно спрашивал: «А папа позвонил?», «А папе уже ночь?», «А папа там ест нормальную еду?». Наталья, работая из дома, отрывалась от ноутбука, чтобы обнять его, погладить по голове и дать короткий, успокаивающий ответ. Но внутри ее тоже грызла тихая тоска. Дом, такой просторный и тихий, казался пустым без его тяжелых шагов, без запаха его кофе, без того фонового чувства защищенности, которое он излучал просто своим присутствием.
Мужчина звонил. Аккуратно, раз в сутки, поздним вечером. Отчеты были лаконичны: «Долетел. Встретили. Сегодня были на складах. Все под контролем. Как ты? Как Максим?». Она отвечала так же сухо: «Все нормально. Сын соскучился. Не отвлекайся». Но в его голосе она ловила какую-то новую, непривычную ноту. Не усталость даже, а отстраненность. Как будто часть его осталась здесь, а часть уже погрузилась в какую-то свою, отдельную реальность, о которой он не говорил.
На третий день приехал Даня с папками. Они работали в кабинете. Даня, всегда точный и собранный, вдруг, откладывая документ, негромко сказал:
– Наталья Игоревна, по новосибирскому контракту… Нугзар Андреевич еще перед отлетом дал ряд указаний. Он полностью контролировал ситуацию с поставщиком еще до вылета. Каналы давления были… выстроены. Его поездка – скорее формальность, демонстрация присутствия.
Наташа отложила ручку. Это было странно. Обычно Нугзар делился с ней такими деталями, хотя бы в общих чертах. Он мог сказать: «Там один умник задумал воровать, я с ним поговорю». Но сейчас… «Полностью контролировал». Значит, все было решено еще до его отъезда. Зачем тогда ехать? Просто «демонстрация присутствия»? Или что-то еще?
– Спасибо, Даня, – сказала она ровно. – Буду знать.
Тревога, маленькая, колючая, засела где-то под ребрами. Она вспомнила, как в последнее время он вообще практически не говорил про работу. Не делился деталями «дел», даже когда она спрашивала напрямую. Он отмахивался: «Все нормально», «Мелочи», «Не твоя забота». Раньше такого не было. Раньше они были партнерами во всем, даже в самом темном. Его молчание было новой стеной. И она не понимала, защищает ли он ее этим, или отдаляется.
На следующее утро, когда она собиралась выйти за почтой, в прихожей, как из-под земли, возникли двое. Молодые, в неброской одежде, с пустыми, профессиональными глазами.
– Наталья Игоревна, мы от Нугзара Андреевича. Будем сопровождать вас по его указанию, пока его нет.
Она остановилась, медленно поворачиваясь.
– Что?
– Обеспечивать вашу безопасность и безопасность Максима. В машине, на прогулках, в магазинах. Мы не будем мешать.
– Вы мне мешаете уже своим присутствием, – холодно произнесла она. – У меня есть своя охрана.
– Это дополнительный контур. Приказ.
Она стиснула зубы. Гиперопека. Он думал, что без него она – беспомощный ребенок? Что не может выйти на улицу без присмотра его личных гончих псов? Гнев, горячий и обиженный, вспыхнул в ней. Она кивнула, не сказав больше ни слова, и прошла мимо них, чувствуя их взгляды на своей спине. Весь день она злилась. Злилась на него, за три тысячи километров, за это молчание, за эту душащую заботу. За то, что он, видимо, перестал видеть в ней равного себе, сильного человека, и видел только хрупкую женщину, которую нужно оберегать от каждого дуновения ветра.
Вечером, уложив Максима, Наталья зашла в его кабинет. Не в ее светлый, стерильный офис в центре, а в его маленькую, полутемную комнату в их доме. Здесь пахло кожей, табаком и им. Здесь стоял его старый, неуклюжий стол, заваленный бумагами, которые он никогда не позволял никому убирать. Она села в его кресло, тяжелое, кожаное, в котором тонула. Ей нужно было найти контакт одного из сибирских логистов – бумажку с номером, который, как она знала, он мог записать от руки и бросить сюда.
Она осторожно перебирала кипы документов: старые счета, чертежи складов, карты с пометками. И тут ее пальцы наткнулись на нечто иное. Не деловые бумаги. Несколько листов обычной офисной бумаги, исписанных его размашистым, угловатым почерком. В верхнем углу не было дат, только иногда – время: «3:47 ночи», «рассвет».
Наташа взяла первый лист. И замерла.
«Наташа. Ты спишь. Рядом. Дышал тихо, чтобы не разбудить. Смотрю на твое лицо в полосе света от уличного фонаря. Иногда мне кажется, что я тебя выдумал. Что такого не может быть. Что женщина, которая умнее, сильнее и чище всего, что я знал в этой жизни, не может принадлежать мне. Я – грязь под твоими ногами. И я молюсь, чтобы ты никогда не стерла меня с подошв».
Сердце в груди Наташи пропустило удар. Она машинально взяла следующий лист.
«Сегодня опять видел страх в твоих глазах. Когда я вернулся с запахом чужих неприятностей. Этот страх – мое самое страшное наказание. Хуже любой пули. Я готов отрезать от себя куски, лишь бы ты никогда больше не боялась. Но отрезать придется всего себя. И тогда я стану бесполезен. А быть бесполезным для тебя – страшнее смерти».
Третий лист был более рваным, почерк – нервным.
«Иногда я ненавижу тебя. За то, что ты сделала из меня этого… зверя. За то, что я больше не могу просто взять и разорвать того, кто посмотрел на тебя косо. Я должен думать: «А как она? А что скажет? А не испугается ли?». Ты посадила меня на цепь. И я целую руки, которые держат эту цепь. Потому что без нее я – просто бешеный пёс, которому место на помойке. С тобой я хоть кто-то. Хоть тень человека».
Слезы подступили к ее глазам. Она лихорадочно перебирала листы.
«Мечтаю иногда об абсурдном. Чтобы ты стала слабой. Совсем. Чтобы ты зависела от меня в каждой мелочи. Чтобы я мог носить тебя на руках, кормить с ложки, защищать от сквозняка. Потом смотрю на тебя, когда ты рулишь миллионными сделками, и понимаю: я сошел с ума. Ты – богиня. А я – жрец в ее темном храме, который моет полы кровью, чтобы к ее ногам не пристала грязь».
«Любовь. Какое жалкое слово для того, что со мной происходит. Это не любовь. Это поклонение. Это болезнь. Это желание сгореть дотла, лишь бы осветить твой путь на секунду. Я обожествляю тебя, Наташа. И проклинаю день, когда позволил этому чувству войти в меня. Потому что теперь каждый мой день – это страх потерять свое божество. И каждая ночь – благодарность за то, что оно еще терпит меня рядом».
Она сидела, сжимая в руках эти листы, эти крики души, которые он никогда не осмелился отправить. Эти письма были полной противоположностью тому молчаливому, суровому мужчине, которого она знала. Здесь не было ни единой доли контроля, ни капли той силы, что держала на плаву их общий мир. Здесь была нагота. Боль. Безумная, всепоглощающая, почти болезненная одержимость ею.
И вдруг все встало на свои места. Его молчание о делах. Его гиперопека. Его отъезд, который был «формальностью». Он не отдалялся. Он тонул. Тонул в этом чувстве, которое разъедало его изнутри. Он пытался оградить ее не только от внешних угроз, но и от темной стороны своей собственной любви. Её муж боялся, что его обожествление, его «болезнь» может как-то заразить и ее, испугать, оттолкнуть. Он пытался взять все под еще больший контроль, в том числе и контроль над самим собой, над своими эмоциями. И это его съедало.
Тревога, которую Наташа чувствовала, была не тревогой из-за его отстраненности. Это была тревога за него. Гибадуллин был на грани. И он одиноко держал эту линию фронта, считая, что это его крест, его плата за право быть рядом с ней.
Она осторожно сложила письма, положила их обратно в тот же беспорядок, из которого достала. Встала и вышла из кабинета. В гостиной было тихо. Хозяйка одошла к окну, глядя на темный город. Ее злость растаяла без следа, оставив после себя щемящую, острую нежность и леденящий страх за него. Он был ее скалой, ее стражем, ее мужем. И он был сломлен. Не пулями, не врагами. А своей собственной, чудовищной, прекрасной любовью к ней. И она даже не знала, как ему помочь. Как сказать, что она не богиня. Что она – просто женщина, которая тоже боится его потерять. Которая нуждается не в божественном поклонении, а в его крепких руках и тихом дыхании рядом во сне. Как пробиться через ту стену обожествления, которую он сам же и возвел? Она не знала. Но теперь, держа в памяти слова его неотправленных писем, она хотя бы понимала, с чем имела дело. И понимала, что его молчание было самым громким криком о помощи, который она едва не пропустила.