21
Выписка из больницы стала событием, которое Нугзар готовил с той же тщательностью, что и опасную операцию. Он лично проверил машину, прогрел салон, чтобы Наташа не ощутила холода. Он приехал с букетом белых пионов, почти воздушных, которые, как он прочитал где-то, символизируют выздоровление и спокойствие. Мужчина поднялся в палату, помог ей собрать немногочисленные вещи, подписал все бумаги, пока она сидела в кресле, укутанная в его куртку.
Наталья была бледной, но уже не той прозрачной, что в первые дни. В ее глазах появился привычный блеск, хотя и приглушенный усталостью. Дома он расстелил ей постель, приготовил легкий бульон, заварил травяной чай. И весь день, до самого вечера, он был рядом
Когда она захотела принять душ, он помог ей дойти до ванной, проверил температуру воды, положил на край ванны все необходимое. А сам, когда она попросила оставить ее одну, сел на стиральную машину. Не ушел, не сделал вид, что занят делами. Просто сел, скрестив руки на груди, и уставился в стену напротив, слушая шум воды и ее осторожные движения.
— Нугзар, ты там? — донеслось из-за шторки.
— Здесь.
— Ты сидишь на стиралке?
— Да.
Наташа вздохнула, но не стала прогонять. Ей было странно и тепло от этого его присутствия. Её муж был как шелковый. Как пес, который не отходит от раненого хозяина. Это раздражало ее рациональную часть, но другая, та, что пряталась за броней, тихо ликовала.
Через несколько дней, когда она уже окрепла настолько, что могла сидеть за ноутбуком и давать короткие распоряжения Дане, она завела разговор.
— Нугзар, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Тебе нужно съездить в Нижний Новгород. На следующей неделе.
Гибадуллин, мывший посуду, замер.
— Зачем?
— Там наш партнер по логистике. Он перестал выходить на связь. Договор под угрозой. Даня пытался, но нужен человек, который может… убедить.
«Убедить» в их лексиконе означало многое. От жестких переговоров до чего-то более серьезного.
— Я не могу оставить тебя одну, — сказал он, поворачиваясь.
— Меня не нужно оставлять. Я уже здорова. И у меня есть охрана. И Даня. А это бизнес. И если мы потеряем контракт, я, правда, заболею от расстройства.
Мужчина хотел спорить, но посмотрел в ее глаза: в них снова зажглась та стальная искра, которую он так любил и боялся.
— Хорошо. На сколько?
— Дня на три. Вылет в понедельник.
Он кивнул, принимая неизбежное.
В тот же вечер, когда Наталья отдыхала в спальне, его телефон завибрировал. Старый друг, Тенгиз, с которым они начинали еще в лихие девяностые, но потом пути разошлись: Тенгиз осел в легальном ресторанном бизнесе.
— Нугзар, старина! У меня день рождения. В субботу. Жду! Будут свои, без посторонних. Отдохнешь.
— Не могу, Тенго. Жена болела, только выписали. Не оставлю ее одну.
— Так приведи!
— Не поедет. Ей рано еще.
— Ну тогда хоть на пару часов заскочи! Мы ж не виделись сто лет!
Нугзар колебался. Наташа, услышавшая его разговор через приоткрытую дверь, вышла в гостиную. Она была в халате, с влажными после душа волосами.
— Дай сюда, — она протянула руку за телефоном.
Он подчинился. Она взяла трубку и сказала в нее ледяным, не терпящим возражений тоном:
— Тенгиз, привет. Он приедет. Но чтобы к полуночи был дома.
— О, Наталья! — обрадовался голос в трубке. — Да я за ним присмотрю! Спасибо, что отпускаешь!
Она отдала телефон супругу и посмотрела на него.
— Поезжай. Развейся. Но поздно не возвращайся.
Он хотел возразить, но она уже ушла в спальню, давая понять, что разговор окончен.
В субботу вечером Нугзар оделся в темно-синий костюм, белую рубашку без галстука. Выглядел внушительно, но под глазами залегла усталость, которую не мог скрыть даже дорогой крем, подаренный когда-то Наташей. Он поцеловал ее в щеку.
— Я быстро. Если что, звони.
— Иди уже.
Мужчина уехал. Наташа осталась одна. Сделала себе чай, включила фильм, но не смотрела. В голове крутились дела, планы, тревоги. Она знала, что он не пьет теперь. После того случая – ни капли. Она знала, что он едет не столько отдыхать, сколько выполнять социальный долг. И все равно чувствовала странную, непривычную пустоту. Дом без него казался слишком большим и тихим.
В ресторане, который арендовал Тенгиз, было шумно и тесно. Гибадуллин сидел в углу, за большим столом, окруженный старыми знакомыми, которые теперь занимались кто ресторанами, кто стройкой, кто заправками. Все они знали, кто он на самом деле, и относились с уважением, граничащим с опаской. Он не пил. Перед ним стоял стакан с гранатовым соком. На тосты он поднимал его, делал глоток и снова ставил.
— Нугзар, ты чего как неживой? — толкнул его в плечо Тенгиз, раскрасневшийся и веселый. — Выпей хоть рюмку!
— Не пью. Ты же знаешь.
— Эх, женитьба тебя сгубила! Раньше ты веселее был!
Нугзар не обиделся. Он улыбнулся краешком губ и отодвинул от себя бутылку коньяка, которую кто-то поставил рядом.
Ближе к одиннадцати, когда гости уже разбились на группки, кто-то курил на террасе, кто-то танцевал, к Нугзару подсела девушка. Лет двадцати пяти, с длинными волосами цвета воронова крыла, в платье с глубоким декольте. Дочь одного из знакомых Тенгиза, известного своей любовью к связям и попыткам породниться с влиятельными людьми.
— Вы Нугзар? Меня зовут Лика.
— Здравствуйте, — сухо ответил он, даже не повернув головы.
— А вы такой серьезный. Папа говорил, что вы самый опасный человек в этом городе. Но мне кажется, вы просто устали.
Она положила ладонь на его руку. Мужчина медленно, очень медленно, перевел взгляд с пустого стакана на ее пальцы, а потом на ее лицо. В его глазах не было ничего, кроме холода и легкого, едва скрываемого отвращения.
— Уберите руку, — сказал он тихо. Так тихо, что она не сразу расслышала.
— Что? Я просто…
— Я сказал – уберите.
Она убрала. Покраснела, что-то пробормотала и быстро встала, уходя к другим гостям. Нугзар даже не проводил ее взглядом. Он взял стакан с соком, отпил и снова уставился в одну точку. Его вид, вся его поза, кричали: «Не подходи. Не лезь. Я не в настроении». И все вокруг это чувствовали. Шутки, которые минуту назад отпускали в его сторону, затихли. Кто-то понизил музыку. Тенгиз, заметив инцидент, только покачал головой и отошел к другим гостям, решив не лезть.
Нугзар сидел спиной к входной двери, когда зал вдруг замер. Не сразу, а волной: сначала замолчали те, кто стоял ближе к выходу, потом тишина покатилась дальше, и вот уже все обернулись. Только мужчина не обернулся. Он продолжал сидеть, чувствуя спиной, что что-то происходит, но не придавая значения.
А потом на его плечо легла рука. Тонкая, с аккуратным маникюром, знакомая до последней линии. Он вздрогнул, резко обернулся.
Перед ним стояла Наташа. В темно-синем платье, с распущенными волосами, с легким, едва заметным румянцем на бледных еще щеках. Она не улыбалась. Она просто смотрела на него сверху вниз тем своим непроницаемым, всевидящим взглядом. В зале воцарилась полнейшая, почти священная тишина.
— Наташ… ты как… — он вскочил, едва не опрокинув стул.
— Скучно было дома, — ответила она спокойно. — Решила составить тебе компанию. Но, кажется, вечеринка уже на излете. Поехали домой.
Тенгиз, опомнившись, бросился к ней.
— Наталья! Какая неожиданность! Присаживайся, выпей с нами!
— Не сегодня, Тенгиз. Нугзару завтра рано вставать. С днем рождения. Подарок передадим завтра.
Она взяла мужа под руку и, не оглядываясь, повела к выходу. Все провожали их взглядами. Кто-то с уважением, кто-то с завистью, кто-то с легким страхом. Лика стояла у стены, прикусив губу, и смотрела на удаляющуюся пару с смесью обиды и восхищения.
На парковке Гибадуллин потянулся к ключам от машины.
— Я поведу. Ты еще не совсем…
— Садись на пассажирское, — перебила Наталья, выхватывая ключи у него из рук. — И не спорь.
— Наташ, но…
— Если ты еще раз пикнешь, я отвешу тебе такую оплеуху, что твои кудри распрямятся. Садись, я сказала.
Он сел. Молча. Пристегнулся. Она завела двигатель, и машина плавно выехала со стоянки. Некоторое время ехали молча. Городской свет мелькал за окнами, отражался в ее собранном профиле. Нугзар смотрел на нее, не веря, что она здесь, что она встала, оделась, поехала через весь город, чтобы забрать его с этого скучного, чужого праздника.
— Откуда ты узнала, где мы? — спросил он наконец.
— Даня сказал. Я ему велела следить за тобой, — ответила она, не глядя. — На всякий случай.
Она не улыбнулась, но в уголках ее губ дрогнуло что-то, что можно было принять за усмешку. Он хотел сказать что-то еще, но усталость, накопившаяся за неделю, за месяц, вдруг навалилась на него. Веки стали тяжелыми. Он отвернулся к окну, наблюдая за мелькающими огнями, и не заметил, как провалился в сон. Глубокий, без сновидений.
Наташа вела машину. В салоне было тепло и тихо. Она слышала его ровное дыхание, видела, как его голова наклонилась к стеклу. На светофоре она остановилась, повернулась к нему. Он спал. Лицо его было расслабленным, без привычной маски серьезности, почти мальчишеским. Она осторожно, чтобы не разбудить, прижалась щекой к его плечу. Вдохнула его запах: одеколон, дорогой костюм, немного табака.
«Как же я мало показываю ему свою любовь, — подумала она вдруг. — Он носит меня на руках, готов умереть за меня, а я только командую, критикую, контролирую. А он просыпается в машине и первым делом ищет меня глазами. Он сидел на стиральной машине, пока я мылась, потому что боялся, что мне станет плохо. Он не пьет, потому что я ударила его в тот вечер. А я даже не сказала ему спасибо. Ни разу. Просто… не умею».
Она еще теснее прижалась к его плечу, чувствуя, как он дышит. Сзади загудели, требуя ехать. Она выпрямилась, переключила передачу и поехала дальше. В зеркале заднего вида отражались ее глаза. В них не было льда. Только усталость, нежность и тихое обещание. Завтра же она скажет ему. Не через «ты дурак», не через поцелуй в щеку на прощание, а просто: «Спасибо, что ты есть. Я люблю тебя». Скажет. Обязательно. А пока пусть спит.