20
Кабинет Наташи пах теперь им. Не ее духами и кофе, а его напряжением, холодным потом и легким шлейфом оружейной смазки, который, казалось, въелся в кожу. Нугзар сидел за ее столом, в ее кресле, но чувствовал себя не хозяином, а временным смотрителем в чужом, слишком хрупком мире. На мониторе мелькали цифры, отчеты, графики поставок. Его мозг, привыкший к иным схемам, с трудом цеплялся за эти легальные контуры, но он вгрызался в работу. Это был долг. Единственное, что он мог сделать для нее сейчас, кроме как защищать.
Каждый день в 9:00, 14:00 и 19:00 на его телефон поступал лаконичный отчет: «Пост у палаты 312. Тишина. Врачи заходили в 08:45. Самочувствие стабильное». Эти три слова – «самочувствие стабильное» – были глотком воздуха. Он выдыхал, ненадолго разжимая челюсти, которые сводило от постоянного напряжения. Максим был у его родителей в деревне в безопасности, вне досягаемости любого возможного удара. Нугзар остался один в этой каменной коробке города, ведя на два фронта: бизнес и невидимую войну.
И война напоминала о себе. Не громко, а тихо, как всегда самое опасное. Выходя вечером из здания к машине, мужчина почувствовал, а не увидел, движение в тени между двумя фургонами. Его тело среагировало раньше сознания – он резко рванулся не в сторону укрытия, а вперед, к источнику угрозы, сокращая дистанцию. Из тени вынырнула фигура с коротким стволом.
Выстрела не последовало. Из-за спины Нугзара, будто из самого воздуха, появился один из его людей. Тихий, невзрачный парень, которого все принимали за курьера. Быстрый, хрустящий захват, глухой удар, и нападавший осел на асфальт без звука. Второй человек Нугзара уже вел к месту черный внедорожник с открытым багажником.
– Живой? – только и спросил Гибадуллин, не глядя на тело.
– Пока да.
– Узнай, кто. И зачем. Аккуратно. Это не случайность.
Он сел в свою машину, руки на руле не дрожали. Но внутри все было пусто и звеняще. Он ничего не делал для эскалации. Наоборот, после истории с Наташей пытался «заморозить» все активные конфликты. Но тень Зимина была длинной, а в мире, где он вращался, вакуум силы тут же стремились заполнить другие. Он ходил по острию ножа, даже стоя на месте. Каждый день мог стать последним. И эта мысль раньше была лишь профессиональным риском. Теперь она была невыносима. Потому что его последний день означал конец и для нее. Кто будет охранять ее сон? Кто поставит у палаты своих людей? Кто заставит врачей дрожать за ее жизнь?
Вечера и ночи принадлежали больнице. Он приходил, когда в палатах гасили свет. Его люди молча расступались. Он входил в полумрак, освещенный лишь голубым светом приборов и уличным фонарем из окна
Наташа спала или делала вид, что спит. Она была бледной, почти прозрачной, как фарфоровая кукла с темными тенями под глазами. Он садился на стул у кровати, брал ее руку и просто держал. Иногда клал свою ладонь поверх одеяла на ее живот, там, где сейчас была пустота и шов.
– Это все из-за меня, – шептал мужчина в тишину, не зная, слышит ли она. – Весь этот стресс, весь этот страх… Это я принес это в наш дом. Я – та грязь, что отравила тебя. Я так хотел защитить тебя, а в итоге…
Он не мог договорить. Горло сжималось. Он наклонялся и целовал ее руку, ее лоб, шепча молитвы, проклятия себе, слова любви, все перемешалось в один бессвязный поток.
Наталья иногда открывала глаза и смотрела на него. Не упрекая. Смотрела с тем пониманием, которое было страшнее любой ненависти. Она видела его муку и принимала ее как часть их общей картины. Однажды она слабо пошевелила пальцами в его руке.
– Не… не надо так. Не вини себя.
– А кого еще? – его голос прозвучал грубо, почти зло. – Кого, Наташ? Кто втянул тебя в эту жизнь? Кто не смог сделать так, чтобы ты чувствовала себя в безопасности даже в собственном доме?
Она не ответила. Просто закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза. Гибадуллин стирал ее большим пальцем, бормоча извинения, и чувствовал, как трещина в его собственной душе расширяется.
Днем, в офисе, трещину приходилось склеивать. И для этого в правом кармане его пиджака лежала плоская пластиковая упаковка с таблетками. Сильные успокоительные, которые выписывают после тяжелых психологических травм. Он принимал их не по рецепту, а по необходимости. Одну, когда начинало стучать в висках от ярости и беспомощности. Еще одну, когда перед глазами вставало ее бледное лицо на больничной подушке. Он не мог позволить себе сойти с ума. Не сейчас. Не когда все держалось на нем.
Однажды вечером, придя в палату, он застал ее бодрствующей. Она смотрела в окно.
– Даня звонил, – тихо сказала она. – Говорит, ты справляешься. Но что-то не договаривает.
– Все в порядке, – автоматически ответил он, садясь на привычное место.
– Нугзар. На тебя сегодня напали не просто так… Даня сказал, что был инцидент у офиса.
Он вздрогнул. Он приказал Дане молчать.
– Это мелочи. Все под контролем.
– Ничего не бывает «под контролем» в нашей жизни, – она повернула к нему голову, и в ее глазах была та самая, знакомая ему усталая мудрость. – Ты на острие. Я это чувствую, даже лежа здесь. И я не могу тебя прикрыть.
Нугзар сжал ее руку.
– Мне не нужно прикрытие. Мне нужно, чтобы ты выздоровела. Чтобы встала. Чтобы снова посмотрела на меня так, будто я могу горы свернуть. Тогда… тогда я и горы сверну, если надо. А пока… пока я просто буду держать оборону.
Он провел с ней еще час, пока она не уснула. Потом вышел в коридор, дал указания охране и поехал в свой «опорный пункт»: заброшенный цех. Там, в подсобке, под яркой лампой, сидел тот самый нападавший. Его лицо было разбито, но в глазах еще теплилась дерзость. Нугзар подошел, не говоря ни слова. Взял со стола тяжелый слесарный молоток, потрогал его вес.
– Кто? – спросил он одно слово.
– Сам узнаешь… – пробормотал тот.
Нугзар не стал угрожать. Не стал пытать. Он просто развернулся и со всей силы ударил молотком по старому, ржавому станку рядом. Оглушительный грохот заполнил помещение. Когда эхо стихло, в тишине послышалось частое, прерывистое дыхание пленника. Мужчина повернулся к нему. На его лице не было ни злобы, ни ярости. Только холодная, абсолютная усталость.
– У меня нет времени на игры, – сказал он тихо. – У меня жена в больнице. У меня сын, которого я прячу. Я не буду тебя мучить. Я просто убью тебя и пойду дальше. Или ты скажешь то, что мне нужно, и я отпущу тебя с условием, что ты исчезнешь.
В его голосе не было блефа. Это было обещание. И человек в кресле это понял. Через десять минут Нугзар знал все. Имя нанимателя, сумму, условия. Это был один из «наследников» Зимина, пытавшийся утвердиться, убрав того, кто, по его мнению, был самым опасным конкурентом.
Гибадуллин вышел на холодный ночной воздух. Он достал из кармана успокоительное, сунул таблетку под язык и ждал, пока горький вкус и холодная волна относительного спокойствия не разольются по телу. Потом достал телефон.
– Аркадий Семеныч, – сказал он, когда на том конце сняли трубку. – Нам нужно поговорить. О вашем беспокойном племяннике. Да. Завтра. Я думаю, вы сможете донести до него, что некоторые игры слишком опасны.
Он повесил трубку. Закурил. Стоял в темноте, глядя на свои руки. Руки, которые только что держали молоток. Руки, которые днем подписывали контракты. Руки, которые вечером гладили ее по волосам. В них не было дрожи. Благодаря таблеткам. Благодаря железной воле. Благодаря яростной, животной необходимости держаться ради нее, ради их сына, ради этого хрупкого мира, который он сам же и отравлял, но и отчаянно защищал.
Он понимал, что так нельзя долго. Острие ножа обязательно разрежет. Но он будет балансировать на нем до последнего вздоха. Потому что за спиной у него была палата номер 312 и тихий дом в деревне. И ради этого он был готов пить эти таблетки, давить свою боль, свою вину, свою ярость, лишь бы сохранить хоть видимость контроля. Хоть тень той жизни, о которой они когда-то, в самом начале, возможно, мечтали.