19
Кошмар начался с тишины. Не с крика, а с ледяного, сковывающего спазма где-то в глубине, заставившего Наташу согнуться пополам прямо посреди гостиной. Она упала на ковер, не издав ни звука, лишь сжав зубы до хруста. Максим, видевший это, застыл в дверном проёме. Его лицо побелело от ужаса.
– Мама?
– Телефон… – выдавила она сквозь стиснутые зубы. – Скорую… Быстро…
Она лежала, свернувшись калачиком, пока мир сужался до точки острой, выжигающей боли внизу живота. Она слышала, как дрожит голос Максима в трубке, как он путает адрес. Потом вой сирены, чужие руки, холодные носилки, лицо сына, прилипшее к стеклу машины, пока ее увозили. Потом белые потолки, резкий запах антисептика, голоса врачей, мелькающие над ней.
Нугзар в это время проводил «разбор полетов» в своем подвальном помещении. Дело было мелкое, но требующее его присутствия для поддержания авторитета. Телефон завибрировал. Не его основной, а тот, что был связан только с домом и Наташей. Он увидел имя «Максим». Сердце его провалилось. Сын никогда не звонил на этот номер просто так.
– Папа… – голос мальчика был тонким, надтреснутым, полным слез. – Маму… забрала скорая. Ей очень плохо. Она кричала… нет, не кричала… она просто лежала…
Нугзар не помнил, что сказал. Он бросил трубку, не глядя на окружение, выскочил на улицу. Его машина взревела, разрывая городское движение. Все правила, вся осторожность испарились. В его голове стучала только одна мысль: «Не она. Только не она. Все, что угодно, но не она».
Он ворвался в приемное отделение больницы, как ураган. Его вид – дикие глаза, сжатые кулаки, вся аура неконтролируемой силы – заставил медсестру за столом отпрянуть.
– Наталья Гибадуллина. Где? – его голос был хриплым от нехватки воздуха.
– Вы кто? Родственник?..
– МУЖ. Говорите, где, или я сам найду.
Ей выдали номер палаты. По пути он набрал номер своего ближайшего человека, выдав короткий приказ: «Больница, такой-то этаж, палата такая-то. Поставить двоих. Никого не пускать без моего разрешения. Ни врачей, ни черта лысого. Понял?»
У палаты его уже ждали двое. Молодые, с каменными лицами. Они молча кивнули. Нугзар на секунду задержался у двери, сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь сдержать бушующую внутри панику, и вошел.
Она лежала на высокой больничной кровати, маленькая и хрупкая на белых простынях. Капельница была прикреплена к ее тонкой, бледной руке. Лицо было серым, без кровинки, глаза закрыты. Наталья казалась такой беззащитной, что у него перехватило дыхание.
Услышав шаги, она открыла глаза. В них не было ни страха, ни боли, а только глубокая, бесконечная усталость и что-то еще, что заставило его сердце сжаться в ледяной ком.
– Нугзар… – ее голос был тихим, осипшим.
Мужчина не нашел слов. Он подошел к кровати и рухнул на колени на холодный линолеум. Его большие руки осторожно обхватили ее свободную руку, прижались к ней лбом.
– Наташ… что они говорят? Что случилось?
– Внематочная… – прошептала она, глядя в потолок. – Не заметила… Слишком много стресса, наверное… Операцию сделали. Все… в порядке. – Она сделала паузу, и в тишине палаты ее следующий голос прозвучал как приговор: – Но трубу удалили. И… там спайки. Доктор сказал… шансы теперь… очень маленькие.
Она медленно повернула голову к нему. В ее голубых глазах стояли слезы, но они не текли. Это были слезы не от физической боли, а от чего-то гораздо более страшного: от крушения надежды, которую они так недавно, так осторожно начали лелеять.
– Я, кажется, не смогу… родить тебе ту девочку, Нугзар. Твою девочку.
И тут он сломался. Слезы, которых не было даже тогда, когда его били, когда пуля пробила живот, хлынули из его глаз горячими, солеными потоками. Он не всхлипывал, не рыдал. Они просто текли, капая на ее руку, на больничную простыню. Но его голос, когда он заговорил, был удивительно мягким и твердым одновременно.
– Молчи, – прошептал он, целуя ее пальцы, ее ладонь, ее запястье. – Молчи, дура. Какая девочка? Какая еще девочка? Ты – вот моя девочка. Ты и Максим. Вы – моя вселенная.
Он поднял на нее мокрое от слез лицо.
– Мы усыновим. Десять детей усыновим, если захочешь. Или найдем самую лучшую, самую здоровую женщину на земле, чтобы она выносила нам ребенка. Или вообще никого не будем искать. У нас есть Максим. У нас есть ТЫ. Ты жива. Ты со мной. Это единственное, что имеет значение. Ты слышишь? Единственное.
Он говорил это, гладя ее волосы, целуя ее бледные губы, ее веки. Его слова были не просто утешением. Это была новая клятва. Переориентация всего мира. Если нельзя по-другому – он построит новый мир. Без крови, без рисков, если понадобится. Лишь бы она дышала. Лишь бы она смотрела на него этими глазами.
Гибадуллин провел с ней несколько часов, пока она не уснула под действием препаратов. Вышел в коридор, отдал охране четкие инструкции, поговорил с главврачом, на которого его вид и спокойный, ледяной тон подействовали сильнее любой угрозы. Потом поехал домой.
Дом был тихим и пустым. Максим сидел на кухне, уставясь в одну точку, сжав в руках игрушку. Он поднял на отца огромные, полные страха глаза.
– Мама?..
– Жива. Спит. Все будет хорошо, – Нугзар подошел, и его мощная фигура, обычно такая устрашающая, сейчас казалась лишь уставшей. Он взял сына на руки – десятилетнего, уже почти подростка – и сел с ним на стул, усадив на колени. Мальчик прижался к его груди, спрятав лицо.
– Я испугался, папа.
– Я знаю, сынок. Я тоже.
Он долго молча качал его, обняв, чувствуя, как мелкая дрожь постепенно покидает худенькое тело.
– Слушай меня, Максим, – тихо заговорил Нугзар, глядя куда-то поверх головы сына, в темное окно. – Ты – самое лучшее, что случилось со мной и с мамой. Ты – наш герой. И я тебя люблю. Больше всего на свете. И маму я люблю больше жизни. И ничто, слышишь, ничто в этом мире – ни болезни, ни плохие люди, ничто – не изменит этого. Мы семья. Мы всегда будем вместе. Я всегда буду охранять вас. Всегда.
Он говорил простые слова, которые никогда раньше не произносил вслух. Максим слушал, затихший, и эти слова, сказанные низким, уверенным голосом отца, действовали сильнее любых успокоительных. Они были крепостью. Обещанием.
Позже, уложив сына спать, Нугзар вернулся в пустую спальню. Он сел на край кровати, на ее сторону, и взял в руки ее подушку, вдыхая слабый запах ее шампуня. Физическая усталость была ничто по сравнению с опустошением внутри. Но в этом опустошении зрела новая, железная решимость. Мир снова попытался отнять у него что-то драгоценное. И снова проиграл. Потому что он, Нугзар, не отдаст ни ее, ни их общее будущее, в каком бы виде оно теперь ни было. Он будет строить его из того, что осталось. И защищать это с еще большей яростью. Потому что любовь – это не только мечты о девочке с ее глазами. Это – стоять на коленях у больничной кровати и шептать «живи». Это – держать на руках испуганного сына и давать ему слово, которое не смеешь нарушить. Это – тишина после боли, которую они заполнят собой, какими бы израненными ни были.