18
Болезнь настигла Наташу внезапно и беспощадно, как удар ниже пояса. Не просто простуда, а сильный грипп, с температурой под сорок, ломотой в костях и ледяным ознобом, пробивавшим даже под двумя пуховыми одеялами. Ее железный иммунитет, казалось, сдался под грузом накопившегося стресса, падения и вечного напряжения.
Нугзар, обнаружив ее утром горящей и полубессознательной, превратился в воплощение тихой паники. Он мгновенно отменил все свои «дела», вызвал проверенного, немого как рыба врача, который сделал уколы, оставил лекарства и исчез, не задав лишних вопросов. Потом Нугзар позвонил в офис.
– Я буду сегодня вместо Натальи Игоревны, – сказал он секретарше голосом, не терпящим возражений. – Все совещания перенести. Срочные документы мне на почту.
Он переоделся в строгий костюм, но перед выходом еще десять минут сидел на краю кровати, прикладывая ладонь к ее пылающему лбу, будто пытаясь силой воли забрать температуру на себя.
– Максим, – мужчина позвал сына, который испуганно жался в дверях. – Ты главный по маме сегодня. Воду приносить, таблетки по часам давать, если что – сразу звонить. Я буду на связи каждую минуту.
И он сдержал слово. Его день в кресле Наташи был похож на штурм вражеской крепости. Гибадуллин вникал в цифры, подписывал документы, принимал менеджеров. Его манера была иной: более резкой, прямолинейной, без ее тонкого дипломатичного маневрирования. Но он справлялся. Каждые сорок минут, будто по таймеру, он выходил «проверить связь» и набирал домашний номер.
– Как она? – первый и единственный вопрос.
Максим, серьезный не по годам, докладывал: «Пьет воду», «Спит», «Говорит, что холодно». Нугзар слушал, закрыв глаза, и отдавал короткие команды: «Положи еще одно одеяло на ноги», «Давно мерил температуру?», «Сам поел?».
Наташа в бреду и полудреме слышала эти звонки. Слышала низкий, обеспокоенный голос сына в прихожей. Ей хотелось встать, взять себя в руки, но тело не слушалось. В один из таких звонков она заставила себя крикнуть, вернее, прохрипеть:
– Максим… Иди… делай уроки. В комнату. Не надо тут…
Она не хотела, чтобы сыночек видел ее такой слабой, беспомощной, разбитой. Это нарушало все ее представления о себе. Максим послушно ушел, но через десять минут тихо вернулся и сел на коврик у двери, просто чтобы быть рядом.
Тем временем на Нугзара в офисе свалилась проблема. Один из контрактов, который Наташа вела с предельной осторожностью, начал давать трещину. Поставщик, почуяв, что «железная леди» не на месте, решил наглеть, связавшись с явно криминальными элементами для «убеждения». Информация об этом легла на стол Нугзару. Это было именно то, с чем он умел работать лучше всего. Но сейчас это означало отвлечься, погрузиться в свое темное естество, в то время как каждая клетка его тела рвалась домой, к ее постели.
Он провел операцию быстро, жестоко и эффективно, как хирург, ампутирующий гангрену. Личные встречи, звонки с угрозами, которые были не пустым звуком. К вечеру поставщик внезапно «передумал» и согласился на все условия. Дело было закрыто, но Нугзар вышел из этого кабинета с таким чувством, будто снова испачкался в грязи. И вся эта грязь была теперь между ним и ее болезнью.
Он вернулся домой раньше, чем планировал. Скинул пиджак в прихожей и, не заходя даже на кухню проверить Максима, прошел в спальню.
Наташа спала, но сон был тревожным. Она металась, ее сухие губы что-то беззвучно шептали. Лоб снова был горячим.
Нугзар подошел и опустился на колени у кровати. Так, чтобы его лицо было на уровне ее. Он осторожно взял ее горячую руку в свои холодные ладони и прижал к своему лбу.
– Наташ… – его голос сорвался. – Прости меня. Это все из-за меня. Из-за стресса, из-за страха, из-за всего этого ада… Лучше бы я заболел. Лучше бы меня десять раз избили. Лучше бы пуля нашла меня, а не твое лицо. Но только не ты. Не ты…
Гибадуллин говорил тихо, страстно. В его словах была вся накопленная за годы вина. Он целовал ее пальцы, ее ладонь, молясь каким-то темным, им самим выдуманным богам, чтобы забрать ее боль и перенести на себя. Он был готов на любую жертву. Только бы она открыла глаза и посмотрела на него своим ясным, холодным, живым взглядом.
Ночью кошмары усилились. Температура спала, но разум, ослабленный болезнью, начал выдавать чудовищные картины. Ей снилось, что Нугзара забрали. Что он лежит в луже крови в том гараже, но на этот раз никто не приходит. Что Максим плачет, а она не может до него дойти, потому что ее тело состоит из свинца. Она вскрикивала во сне, вздрагивала, бормотала что-то несвязное.
Нугзар не спал. Он лежал рядом, обняв ее, прижавшись всем телом, как бы пытаясь оградить от демонов ее сна. Каждый ее вздрагивающий вдох, каждый сдавленный стон отзывался в нем острой болью. Он просыпался от малейшего ее движения. Шептал ей на ухо: «Я здесь. Все хорошо. Я с тобой. Никто не тронет». Гладил ее волосы, спину, укачивал, как ребенка. Иногда она на секунду открывала глаза, мутные от жара и ужаса, видела его лицо в темноте, слышала его голос и, ничего не говоря, с облегчением зарывалась лицом в его грудь, затихая. И он лежал, не шелохнувшись, боясь нарушить этот хрупкий покой, пока ее дыхание снова не становилось ровным и глубоким.
Так прошла ночь в борьбе с невидимыми врагами ее подсознания. К утру она наконец погрузилась в тяжелый, бессонный сон. Температура заметно упала. Нугзар, с темными кругами под глазами, осторожно высвободился из ее объятий, накрыл ее одеялом и вышел на кухню. Максим уже сидел за столом, молча ел кашу.
– Как мама? – сразу спросил он.
– Лучше. Спит. Ты – молодец, сынок. Настоящий мужчина, – Нугзар похлопал его по плечу, и в его голосе прозвучала усталая, но искренняя гордость.
Он стоял у окна, пил кофе и смотрел на серый рассвет. Его тело ныло от усталости, а в душе было пусто и холодно. Он снова убедился в одном простом и страшном факте: мир без Наташи, даже мир, где она просто слаба и больна, для него не имел ни цвета, ни смысла. Он был ее тенью, ее щитом, ее мужем. И любая угроза ей, даже в виде вируса, выбивала из-под ног всю почву, превращая его из грозной силы в беспомощного, коленопреклоненного человека, готового на все, лишь бы услышать снова ее твердый, командный голос. Болезнь отступила. Но его собственная, хроническая болезнь – страх потерять ее – только обострилась до невыносимой остроты.