17
Наташа долго не могла успокоиться, но слёзы высохли, оставив лишь припухшие веки и странную опустошённость. Нугзар, переодевшись в чистую футболку и домашние штаны, ходил по квартире с видом провинившегося, но при этом необычайно сосредоточенного пса. Он сам вызвался готовить ужин, выставив Наташу из кухни под предлогом «отдыхай, я всё сделаю сам».
Она сидела в гостиной, прикрыв глаза, слушая, как он гремит кастрюлями. Запах лука, томатов и пряностей потянулся из кухни. Через полчаса мужчина подал на стол. Не просто еду, а целое представление: харчо с нежной говядиной, свежий лаваш, салат из печёных перцев и домашнее вино, привезённое от родителей. Он расставил тарелки, зажёг свечи, хотя до романтического ужина было далеко, но старался создать ту самую «тихую гавань», о которой так мечтал.
— Ешь, — сказал Гибадуллин, пододвигая к ней самую красивую тарелку. — Ты сегодня почти ничего не ела.
Она послушно взяла ложку. Харчо был восхитительным — наваристым, пряным, с кусочками тающего мяса. Нугзар сидел напротив, не притрагиваясь к своей тарелке, только смотрел, как она ест. Его взгляд был полон той самой виноватой обожающей нежности, от которой у неё сжималось сердце.
— Ты почему не ешь? — спросила она, подняв глаза.
— Я смотрю на тебя. Это сытнее.
Она фыркнула, но уголки губ дрогнули. После ужина он убрал со стола, вымыл посуду, хотя она пыталась помочь, и бесшумно, как тень, появился снова с чашкой травяного чая и мёдом – именно то, что она любила пить на ночь. Мужчина подал ей плед, поправил подушку, налил ванну с тёплой пеной, но она сказала, что примет позже.
Гибадуллин был идеален. Он выполнял каждое её желание, даже невысказанное. Когда Наталья поёжилась, он принёс шерстяные носки. Когда она потянулась за телефоном, он уже подавал его. Когда она вздохнула, он сел рядом и просто обнял, не спрашивая ни о чём. Он был слишком внимательным, слишком предупредительным. И Наташа понимала, что это не просто забота – это его способ искупить свою вину, которую он сам себе придумал. Ей было и тепло от этого, и немного горько.
— Хватит, — сказала она мягко, погладив его по голове. — Я не злюсь на тебя. Иди, отдохни.
— Я отдохну, когда ты ляжешь спать, — ответил Нугзар, уткнувшись лицом в её волосы. — Я слишком тебя люблю. Ты даже не представляешь, насколько.
Она знала. Она всегда знала. Но сейчас, в этой тишине, после всех слёз, его слова звучали как самая страшная и прекрасная клятва.
Они легли около одиннадцати. Максим давно спал. Наташа выключила свет, прижалась к Нугзару спиной. Тот обнял её, положив ладонь на её живот. Она начала засыпать, чувствуя его ровное дыхание у себя на затылке.
Резкий, вибрирующий звонок телефона разорвал тишину в два часа ночи. Они оба подскочили одновременно. Наташа схватила свой – ничего. Это был его. Нугзар, мгновенно проснувшись, взял трубку, не говоря ни слова, слушал. Его лицо в свете экрана стало жёстким, сосредоточенным.
— Понял. Буду через двадцать минут, — коротко сказал он и положил телефон.
— Что случилось? — спросила Наташа, садясь на кровати.
— Около нашего офиса ошиваются люди. С пистолетами. Мои ребята нескольких обезвредили, но там кто-то главный. Нужен я.
Он уже вставал, натягивая джинсы. Наташа, не раздумывая, тоже начала одеваться.
— Я с тобой.
— Наташ, не надо. Оставайся с Максимом.
— Максим спит. Я не смогу сидеть здесь и ждать, — её голос был твёрдым. — Я еду. И точка.
Он знал этот тон. Не спорил. Только кивнул.
Они приехали к офису через полчаса. Здание в ночной подсветке выглядело мрачным, бетонным монолитом. У служебного входа уже стояли две машины его людей. Даня, вызванный Наташей по дороге, нервно ходил у входа.
— Наталья Игоревна, я всё подготовил, — сказал он, открывая дверь. — Документы, которые вы просили, на столе. И отчёт от наших… наблюдателей.
— Хорошо, — она кивнула. — Нугзар, ты иди, разбирайся. Я в кабинете. Даня, проводишь меня и потом ко мне с обстановкой.
Нугзар коротко поцеловал её в лоб, сжал руку и растворился в темноте вместе со своими людьми. Она с Даней поднялась на лифте на свой этаж. В кабинете горел тусклый ночник, на столе лежали бумаги. Она села, пытаясь сосредоточиться на отчётах, но мысли всё время уходили вниз, туда, где сейчас, возможно, решалась чья-то жизнь или смерть.
Даня, постояв у окна, сказал:
— Я пойду, узнаю обстановку. Вернусь через десять минут.
— Иди, — она кивнула, не поднимая головы.
Парень вышел. Наташа осталась одна. Тишина давила. Она встала, прошлась по кабинету, подошла к окну. Внизу ничего не было видно, только редкие огни и тени. Её тошнило от тревоги. Она захотела домой. К сыну. В постель. К нему. Просто лечь и забыть этот день.
Наталья повернулась, чтобы взять сумку и позвонить Дане, но нога за что-то зацепилась . Тело потеряло равновесие. Она полетела вперёд, не успев выставить руки. И ударилась лицом обо что-то твёрдое – то ли угол стола, то ли подлокотник кресла. Боль взорвалась белым светом, и она услышала хруст.
Наташа упала на колени, потом на бок. По лицу потекла тёплая, густая жидкость. Она провела рукой – пальцы стали красными. Из носа хлестала кровь, разбитая губа пульсировала, и на лбу, выше брови, саднила глубокая рассечина. В ушах шумело.
Дверь распахнулась. Нугзар. Он услышал звук падения, или его интуиция, обострённая до предела, привела его именно в этот миг. Мужчина увидел её на полу, в луже крови, и мир для него остановился.
— Наташа!
Он бросился к ней, подхватил на руки, как ребёнка, и, не обращая внимания на её слабые протесты («я сама, пусти»), отнёс в кресло. Свет он включил на полную. Осмотрел её лицо и его собственное побледнело. Нос был сломан? Нет, скорее просто сильно разбит. Губа рассечена. На лбу рваная рана, неглубокая, но кровоточащая.
— Сиди смирно, — приказал он голосом, не терпящим возражений, и начал действовать.
Гибадуллин принёс из подсобки аптечку, промыл раны антисептик ом, Наташа зашипела от боли, но не вскрикнула. Он ватными дисками аккуратно, с профессиональной нежностью, убрал кровь с её лица. На лоб наложил стерильную повязку, закрепив пластырем. Губу обработал мазью.
Всё это время он молчал. Только его руки дрожали едва заметно. Когда мужчина закончил, то сел на корточки перед креслом, взял её руки в свои и посмотрел снизу вверх. В его глазах была такая боль, будто это он разбил себе лицо.
— Завтра я проведу допрос тех, кого мы взяли, — сказал он глухо. — Они скажут, кто послал. И тогда всё закончится. Обещаю.
Наташа, превозмогая боль, вытерла остатки крови с подбородка тыльной стороной ладони. Потом, не говоря ни слова, сползла с кресла и села к нему на колени. Она обняла его за шею, прижалась щекой к его виску, к его тёплой, напряжённой коже.
— Не надо ничего заканчивать. Просто будь рядом, — прошептала она.
Он обхватил её, осторожно, чтобы не задеть раны, и прижал к себе так крепко, как только мог.
В этот момент дверь снова открылась. На пороге замер Даня. Он пришёл доложить обстановку, но слова застряли в горле. Он увидел их : Нугзара, сидящего на полу, прижимающего к себе окровавленную Наташу, обнимающую его с такой силой и отчаянием, что это было похоже на молитву. Даня знал, что Нугзар любит её. Это было очевидно, потому что он носил её на руках, выполнял её поручения, смотрел на неё, как на солнце. Но он никогда не видел, чтобы Наташа отвечала тем же. Он думал, что она холодный, расчётливый стратег, использующий мужа как инструмент. Что она позволяет себя любить, но не любит сама.
Сейчас он увидел её лицо. Разбитое, в крови, с заплаканными глазами, но в этих глазах было столько нежности, столько беззащитной, обнажённой любви, что Ломбарди почувствовал себя лишним. Он попятился, хотел выйти, но Наташа заметила его.
— Даня, — её голос был хриплым, но спокойным. — Обстановка?
— Всё… всё чисто, — выдавил он, стараясь не смотреть на них. — Нугзар Андреевич … ваши люди всё уладили. Задержанных увезли. Офис под охраной.
— Хорошо. Спасибо. Завтра будем разбираться. Иди домой.
Помощник кивнул и исчез за дверью, чувствуя, что только что увидел нечто очень личное, очень важное, что перевернуло его представление о них.
Когда Даня ушёл, Нугзар помог Наташе подняться.
Дома
— Тебе надо в ванну. Я помогу
Она не спорила. Он провёл её в ванную комнату, осторожно раздел, усадил на край ванны, пока набиралась тёплая вода. Потом помог залезть, сам сел на пол рядом, взял губку и начал аккуратно, не касаясь повязок, мыть её плечи, руки, спину. Вода стала розовой. Он не говорил ни слова. Он просто водил губкой по её коже, как будто пытался смыть не только кровь, но и весь этот кошмарный день.
Вдруг за дверью послышался шорох, а потом голос Максима:
— Мам? Папа? Вы здесь?
Нугзар вздохнул, вытер руки и вышел. Мальчик стоял в коридоре, сонный, испуганный.
— Что случилось? Я слышал шум. Мама плакала?
— Всё хорошо, сынок, — Нугзар присел, взял его за плечи. — Мама упала, разбила нос. Но мы уже всё обработали. Она будет в порядке. Иди в кровать, я сейчас приду.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
Максим обнял его, потом заглянул в ванную, увидел маму в воде, с повязкой на лбу, и кивнул, успокоенный. Мужчина проводил его до спальни, уложил, почитал несколько минут книгу, пока мальчик не заснул снова. Потом вернулся к Наташе.
Она уже вылезла из ванны, закутавшись в халат. Сидела на краю, бледная, с тёмными кругами под глазами. Он помог ей дойти до спальни, уложил в постель. Лёг рядом, взяв её за руку.
И тогда он заговорил. Тихо, глядя в потолок.
— Я устал, Наташ. Я очень устал от всего этого. От звонков в два часа ночи. От людей с пистолетами. От крови на своих руках. От того, что ты падаешь и разбиваешь лицо, а я даже не могу уберечь тебя от ковра в собственном кабинете. — Он повернул голову, посмотрел на неё. — Я хочу спокойной жизни. Чтобы мы просыпались утром, пили кофе, Максим бежал в школу. Чтобы никто не звонил с плохими новостями. Чтобы ты не плакала. Я хочу ту самую девочку, о которой мы говорили. Но для этого нужно… нужно из всего этого выбраться.
Она слушала, не перебивая. Потом поднесла его руку к своим губам и поцеловала пальцы.
— Ты не жестокий человек, Нугзар, — сказала она. — Ты просто… такой, каким сделала тебя жизнь. И я тебя знаю. Я знаю, что ты можешь быть разным. Но я люблю тебя не за то, что ты делаешь, а за то, кто ты есть. Даже когда ты сам этого не видишь.
Он закрыл глаза. Несколько долгих секунд они лежали молча. Потом он осторожно, чтобы не задеть её раны, притянул её к себе. Она уткнулась лицом в его плечо, подальше от повязок. Его рука легла на её спину, другая – на её затылок. Они обнялись так крепко, как будто боялись, что кто-то или что-то снова разлучит их.
Она провалилась в сон почти сразу, обессиленная болью, кровопотерей и пережитым днём. Он лежал ещё долго, с открытыми глазами, слушая её дыхание. В голове у него прокручивались планы: завтрашний допрос, люди с пистолетами, тени, которые никак не хотели отпускать их семью. Он знал, что спокойная жизнь – это мираж. Но ради неё, ради этого её лица, которое он только что целовал в крови, он готов был гнаться за этим миражем до конца. Даже если это означало, что его собственная жизнь никогда не станет спокойной.
Под утро он наконец закрыл глаза, всё ещё держа её руку в своей.