16
Дорога домой заняла несколько часов. Карельские леса сменились пригородами, пригороды – спальными районами, и наконец знакомые улицы, ведущие к их дому. Наташа вела машину, поглядывая в зеркало заднего вида. Максим спал на заднем сиденье, утомленный деревенским воздухом и долгой поездкой. Нугзар сидел рядом с ней, на пассажирском, и молчал.
Он молчал всю дорогу. Не включал радио, не отвечал на ее короткие реплики, не шутил с просыпавшимся иногда сыном. Он просто смотрел в окно, на мелькающие столбы, деревья, встречные машины, и в его профиле, в сжатых челюстях, в неподвижных глазах было что-то каменное, отчужденное. Она знала это состояние. Он уходил в себя. В ту темную комнату своей души, куда она не всегда могла достучаться. Возможно, сказались выходные у родителей, где нужно было играть роль идеального сына и мужа. Возможно, его «дела» оставили след. Она не спрашивала. Не сейчас.
Дома их встретила тишина и легкий запах пыли – месяц отсутствия давал о себе знать. Пока Наташа разбирала сумки и будила Максима, чтобы отправить его в душ, Нугзар прошел в кабинет, даже не переодевшись. Он сел за свой стол, взял какие-то бумаги, но не читал их – просто держал в руках, глядя в одну точку. Она видела это через приоткрытую дверь, когда проходила мимо. Сердце ее сжалось.
Через час, когда Максим был накормлен ужином и уложен в постель, Наташа позвала Нугзара в свой рабочий кабинет. Он пришел бесшумно, сел напротив нее, на тот же стул, что и всегда. Его лицо было непроницаемо, только под глазами залегли глубокие тени – недосып или напряжение последних дней.
– Нугзар, – начала она, раскрывая папку с документами. – У меня к тебе задание. Не сложное, но деликатное.
Он поднял на нее глаза. В них не было вопроса, только внимание.
– Наш ростовский партнер, которого мы подключаем по новым контрактам, прислал запрос. Нужно проверить одного из его субподрядчиков. Человек по фамилии Ковальчук. У него есть доступ к нашим складским мощностям на юге. Мне нужна информация: насколько он чист, нет ли у него связей с… нежелательными элементами. Не Зимин, но мало ли.
– Проверить – и что? – спросил он тихо.
– Если чист – пусть работает. Если нет – найди способ мягко отстранить. Без шума. Без скандала. Просто чтобы он сам ушел.
Мужчина кивнул, принимая задание. Это было просто. Рутина. Он уже знал, кому поручить первичный сбор данных.
Она закончила говорить и закрыла папку. В кабинете повисла тишина, та самая, плотная тишина, которая была между ними всю дорогу. И вдруг он поднялся, обошел стол и, прежде чем она успела сказать слово, подхватил ее на руки. Не грубо, а бережно, как хрупкую вещь. Он прижал ее к себе. Его руки сомкнулись на ее спине. Гибадуллин впился в ее губы поцелуем. Это не было страстью. Это было отчаянием. Просьбой. Клятвой, запечатанной прикосновением.
Она ответила, обвив его шею руками. В этом поцелуе было все, что они не сказали за эти дни: его страх за нее, ее страх за него, общая усталость, общая вина и та неразрывная связь, что держала их на плаву. Когда он отстранился, его глаза были влажными.
– Спасибо, – прошептал он, не объясняя, за что.
Она коснулась его щеки.
– Иди. И возвращайся.
Он ушел. Она слышала, как хлопнула входная дверь, как завелся двигатель. И сразу, как только звук стих, ее накрыло. Тревога, тяжелая, липкая, поднялась изнутри, сжала горло, скрутила внутренности. Она ненавидела это чувство – оставаться одной, когда он уходит в свой темный мир. Каждый раз она боялась, что он не вернется. Что звонок будет не от него, а от кого-то другого. Что придется снова шить раны, или хуже – объяснять Максиму.
Она заставила себя сесть за ноутбук, открыть рабочую почту, вникнуть в цифры. Рутина отвлекала. Но через полчаса на ее корпоративный адрес, с анонимного, одноразового ящика, пришло письмо. Без текста. Три фотографии
Наталья открыла их, и мир вокруг нее на секунду перестал существовать.
На фото был Нугзар. Ночное кафе, тусклый свет, уютный диван. И он, склонившийся над женщиной. Целовал ее. Не в щеку, не в лоб – в губы. Женщина была красивой, молодой, с длинными светлыми волосами. Она сидела к камере полубоком, но ее лицо было видно достаточно, чтобы понять – незнакомка. Его лицо было видно идеально. Тот же разворот плеч, те же темные кудри, та же мощная фигура.
Наташа смотрела на это, и ее кровь превращалась в лед. Потом, через секунду, через две, что-то щелкнуло в ее мозгу. Она приблизила изображение. Вгляделась в его щеку. Родинка. У Нугзара была родинка на правой скуле, чуть ближе к уху. Маленькая, едва заметная. На этом мужчине на фото ее не было. Абсолютно чистая кожа.
Фальшивка. Дипфейк. Или хорошо подставленный двойник. Кто-то хотел посеять между ними раздор. Ударить в самое слабое место: в ее доверие. Она выдохнула, откинувшись на спинку кресла. Технологии. Враги не дремлют. Она должна была бы рассмеяться, позвонить ему, предупредить. Но вместо этого на нее накатила волна.
Усталость. Не физическая, а душевная. За эти месяцы: гараж, избиение, пощечина, его страх, его клятвы, его кровь на ее руках, его молчание. И теперь это. Она вдруг остро, до физической боли, осознала, как хрупко все, что они построили. Как легко одна пуля, один ложный звонок, одно анонимное письмо могут разрушить эту шаткую конструкцию под названием «их семья».
"А что, если это правда? – прошептал внутри противный, трусливый голос. Что, если он устал? Что, если он нашел кого-то, с кем не нужно шить раны, прикрывать убийства, врать сыну? Что, если однажды он просто не вернется? Не потому что его убьют, а потому что он уйдет сам?"
Слезы потекли сами собой. Не рыдания, а тихие, беззвучные, горячие. Натпшп сидела, уставившись на фальшивые фото, и плакала. Плакала от бессилия, от страха, от бесконечной, выматывающей любви к этому темноволосому, кудрявому, опасному мужчине, который стал ее жизнью и ее крестом.
Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов в коридоре. Только когда тень упала на ее стол, она подняла голову.
В дверях стоял Нугзар.
Он был весь в крови. Белая футболка превратилась в красную. Лицо, шея, руки – все было забрызгано темными, уже подсыхающими пятнами. Он тяжело дышал, в глазах – дикое, напряженное выражение, но он держался прямо, не шатался. Она вскочила, забыв о слезах, забыв о фото.
– Что случилось?! Ты ранен? Где?!
Он покачал головой, подходя ближе.
– Не я. Не моя. Женщина. Нападение во дворах. Я проходил мимо. Двое… – он сглотнул. – Я успел. Она жива. Скорая приехала. Я ушел до полиции.
Он остановился в двух шагах от нее, не решаясь подойти, потому что был в чужой крови. И тут мужчина заметил ее лицо. Красные глаза, мокрые щеки, размазанная тушь. Ее нос покраснел, губы дрожали. Она плакала. Плакала до того, как он вошел.
Выражение его лица изменилось. Исчезла боевая напряженность, осталась только растерянность, а потом глубокая, бездонная вина.
– Ты… – он посмотрел на свои руки, на кровь. – Ты плачешь из-за меня? Из-за того, что я пришел… такой?
– Нет, – она попыталась вытереть лицо, но слезы не слушались. – Нет, Нугзар, это не…
– Это я, – перебил он её. В голосе прорвалось что-то надломленное. – Я опять принес в дом грязь. Опять ты плачешь. Я не могу… я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня.
Гибадуллин рухнул перед ней на колени. Прямо так, в грязной, окровавленной одежде, на дорогой паркет ее кабинета. Он склонил голову, уперся лбом в ее колени, и его плечи задрожали.
– Прости меня, – прошептал он, не поднимая глаз. – Прости за все. За то, что ты видишь это. За то, что не могу быть другим. За каждую слезу. За каждый страх. За каждую ночь, когда ты не спишь, ожидая меня. Прости за кровь на моих руках. За кровь, которую я приношу к твоим ногам. Прости, что я не идеальный. Прости, что не умею иначе.
Он говорил, и его голос срывался. Он просил прощения за то, чего не делал – за фальшивые фото, которых не видел, за чужую женщину, которую спас, за свою сущность, которую не мог изменить. Он стоял на коленях перед ней, могучий, страшный в своей окровавленной одежде, и был похож на кающегося грешника перед алтарем.
Наташа смотрела на него сверху вниз. Слезы все еще текли, но теперь они были другими. Не от страха, а от какого-то нестерпимого, болезненного умиления и стыда за свои собственные глупые, никчемные сомнения. Она подняла дрожащую руку и опустила ее на его голову, на его темные, спутанные кудри. Он замер, не дыша.
– Нугзар, – сказала она тихо. – Встань. Ты на коленях.
– Не встану, пока не простишь.
– Глупый. – Она сжала его волосы, заставила поднять голову. Его глаза были красными, в них стояла влага. – Я плакала не из-за тебя. Вернее… из-за тебя, но не так, как ты думаешь.
Она взяла ноутбук, развернула экраном к нему. Он увидел фото. Его лицо, но не его. Целующееся с чужой женщиной. Он побледнел под слоем крови.
– Что это?
– Анонимка. Кто-то хочет, чтобы я поверила, что у тебя есть другая. – Она криво улыбнулась. – Но родинки нет. Это не ты. Я знаю.
Он схватил ее за руки, прижал к своим губам.
– Клянусь, Наташа. Клянусь всем, что есть. Только ты. Никогда. Никого.
– Я знаю, – повторила она. – Я не в это плакала. Я плакала от страха. От того, что ты можешь не вернуться. От того, что однажды я останусь одна. И Максим без отца. А потом пришло это письмо, и я представила… что если не пуля, а просто… просто усталость. И ты уйдешь сам.чэ
Он обхватил ее лицо ладонями, не обращая внимания на кровь, которая оставалась на ее щеках.
– Никогда. Слышишь? Никогда. Я не уйду. Даже если ты прогонишь – я буду сидеть под дверью. Я без тебя – не жилец. Ты мой свет. Моя совесть. Моя… жизнь
Она наклонилась и поцеловала его в лоб, в переносицу, в губы. Он отвечал, осторожно, боясь испачкать ее, но она не отстранялась. Кровь чужая, своя – какая разница. Это была его кровь. Часть его мира, который она приняла.
– Вставай, – сказала она твердо. – Иди в душ. Смой все это. А я пока приготовлю чай. И потом ляжем спать. Оба. Завтра новый день.
Он поднялся, помог подняться ей. И, уходя в ванную, обернулся.
– Наташ.
– Ммм?
– Спасибо, что не поверила. И спасибо, что боишься потерять меня. Это… это много значит.
Она не ответила. Только кивнула, улыбнувшись сквозь остатки слез. Она знала, что это ненадолго. Что завтра снова будут дела, задания, тревоги. Но сейчас, в эту минуту, между ними снова был мир. Хрупкий, выстраданный, но настоящий. И ради этого стоило жить. Даже с чужой кровью на его руках и слезами на ее щеках