13
Возвращаться в город не хотелось. Уют родительского дома, запах пирогов и соснового леса, тишина без сирен – все это было тем самым «светом», о котором кричал тот человек в подвале. Но работа не ждала. Партнер Наташи, Сергей Михайлович, старый и надежный друг семьи, настоял на срочной встрече – подписать документы, которые не терпели отлагательств, и обсудить последствия «налогового аудита», инициированного кем-то из бывших соратников Зимина.
— Я ненадолго, — сказала Наташа, застегивая пальто. Максим остался с бабушкой лепить пельмени, Андрей ушел в мастерскую, а Нугзар, который услышал разговор по телефону, уже стоял в прихожей с ключами от машины.
— Я с тобой.
— Не нужно. Я на час. Ты отдохни.
— Я сказал – с тобой, — его голос был тихим, но не терпящим возражений. В глазах застыла та самая жесткая решимость, которую она научилась не оспаривать. После недавнего происшествия в гараже он не отпускал ее одну даже в супермаркет.
Они ехали молча. Дорога до города, встреча с партнером в его небольшом, но солидном офисе на третьем этаже бизнес-центра. Сергей Михайлович, седой, улыбчивый мужчина с цепким взглядом, встретил их радушно. Нугзар остался в приемной, листая какие-то бумаги для вида, а Наташа прошла в кабинет
— Кофе? Чай? — предложил партнер, открывая баночку с дорогим печеньем.
— Чай, зеленый. Спасибо.
Они сели за стол, разложили документы. Наташа быстро пробегала глазами пункты, задавала уточняющие вопросы. Все шло спокойно, рутинно, пока в дверь приемной не постучали. Стук был громким, настойчивым, непохожим на вежливый стук секретарши. Сергей Михайлович нахмурился, хотел встать, но не успел.
Дверь распахнулась с треском. В кабинет ворвались трое. В черных масках, с пистолетами. Их движения были резкими, профессиональными – никакой дилетантской суеты.
— Всем не двигаться! Лежать на пол! — рявкнул один, высокий и широкоплечий.
Наташа успела лишь привстать, когда из приемной, быстрее, чем она могла подумать, вылетел Нугзар. Он не стал вступать в перестрелку, не стал геройствовать с пистолетом: его оружие осталось в машине. Вместо этого он схватил ее за руку, рванул вниз, и они оба рухнули за массивный дубовый стол. Он накрыл ее своим телом, прижав к полу, и замер, одной рукой придерживая ее голову, другой – закрывая ей рот
— Тихо, — прошептал он ей в самое ухо. — Дыши. Все будет хорошо.
Из-за стола было ничего не видно, только ноги нападавших, их быстрые перемещения, и голос Сергея Михайловича, который что-то говорил испуганно, пытаясь договориться. Слышался звон разбитой посуды – кто-то смахнул чашки на пол. Один из нападавших подошел к сейфу, другой обыскивал столы.
Наташа лежала, прижатая тяжелым, теплым телом Нугзара. Сердце колотилось где-то в горле. Но странное дело – страх, который должен был парализовать, отступил. Он дышал ей в волосы, его рука лежала на ее затылке, и в этом прикосновении, в его спокойном, ровном дыхании было что-то до абсурда надежное. Он не дрожал. Он просто ждал.
— Сейчас, — прошептал он еще тише. — Сигнал уже ушел.
Она не знала, какой сигнал и кому, но верила. Верила безоговорочно. Сквозь щель между полом и столом она видела, как один из нападавших, разочарованный пустым сейфом, выругался и пнул кресло. Потом его взгляд упал на край стола, за которым они прятались. Он сделал шаг в их сторону.
И в этот момент с улицы раздался вой сирен. Не один, а несколько. Милиция. Целая кавалькада. Нападавшие переглянулись, обменялись быстрыми, злыми фразами, и так же стремительно, как появились, исчезли. Хлопнула дверь приемной, потом входная. Тишина. Лишь вой сирен приближался, становясь оглушительным.
Нугзар не поднялся сразу. Он лежал на ней еще несколько секунд, прислушиваясь. Потом медленно, осторожно, приподнялся, освобождая ее. Помог встать, одной рукой придерживая за талию. Ее колени дрожали. Он поднял с пола стул, усадил ее.
— Сиди. Не двигайся.
Сергей Михайлович, бледный как мел, уже открывал дверь вбегающим милиционерам. Началась обычная суета: вопросы, протоколы, описания. Кто-то бросился к окну – нападавшие скрылись на черном внедрожнике без номеров. Погоня.
Наташа сидела, глядя прямо перед собой. Она не плакала. Она сжимала руку Нугзара, который стоял рядом, положив ладонь ей на плечо. Он отвечал на вопросы коротко, четко, не вдаваясь в детали. Играл роль спутника жены, случайного свидетеля. Его лицо было спокойным, только глаза выдавали ту же холодную ярость, что он обычно прятал до поры.
Через час, когда формальности были улажены и они вышли на улицу к машине, она наконец повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони, вгляделась. Синяки почти сошли, только бледные тени под глазами.
— Ты как? — спросила она, голос ее чуть дрогнул.
— Я-то нормально. А ты?
— Я… я испугалась не за себя. Я испугалась, что они увидят тебя. Что начнут стрелять. Что я опять буду тебя зашивать.
Он усмехнулся уголками губ, но в глазах была серьезность.
— Не надо меня зашивать. Давай лучше уедем отсюда. К родителям.
— Да. Поехали.
Всю дорогу обратно она держала его за руку, не отпуская. Он вел одной рукой, но не возражал. Тишина в салоне была не напряженной, а какой-то очистительной. Как после грозы.
В доме родителей их встретили с тревогой – новости уже каким-то образом опередили их. Гульнара всплеснула руками, заохала, Андрей хмуро смотрел из-под густых бровей. Максим, ничего не знавший, радостно показывал слепленные пельмени. Наташа улыбнулась ему, погладила по голове, и пошла переодеваться.
За ужином, когда все собрались за большим столом, атмосфера постепенно согрелась. Гульнара подкладывала добавку, рассказывала деревенские новости, сыпала присказками на грузинском. Андрей, отодвинув тарелку, налил себе рюмку домашней чачи, потом взял графин и вопросительно посмотрел на сына.
— Нугзар, налей и себе. За успешную жизнь. За Наташу. За то, что все обошлось.
Он протянул рюмку. Нугзар, сидевший напротив отца, поднял голову. Его взгляд на мгновение задержался на прозрачной жидкости. Потом он покачал головой.
— Нет, папа. Спасибо. Я больше не пью.
Андрей удивленно поднял бровь. Манана замерла с ложкой в руке. Нугзар пил всегда – в меру, по праздникам, как все мужчины в их роду. Отказ был не просто необычным, он был почти вызывающим. Но Андрей не стал настаивать, только хмыкнул и выпил сам, пробормотав что-то про «молодое поколение».
Наташа, сидевшая рядом с Нугзаром, почувствовала, как внутри нее что-то сжалось. Она знала. Она знала, почему он отказался. Не потому, что за руль, не потому, что не хотел. А потому, что после той ночи, после ее пощечины, после его пьяного веселья и разбитого стакана, он дал себе слово. Он больше не прикоснется к спиртному. Потому что боялся снова увидеть в ее глазах ту ледяную, уничтожающую ярость. Потому что боялся снова быть тем шумным, нелепым, слабым, кого можно ударить. Это было его покаяние. Его жертва. О которой он ей не говорил.
За столом завязался разговор о другом. Андрей рассказывал про урожай, Гульнара жаловалась на соседскую собаку. Максим клевал носом над тарелкой. Наташа делала вид, что слушает, но ее мысли были далеко.
Она опустила руку под стол. Нашла его руку, лежавшую на колене, и сжала. Крепко, с той силой, которая говорила больше, чем любые слова. Он не вздрогнул, не повернул головы. Но его пальцы ответили на ее сжатие. Они переплелись, скованные в молчаливом, понятном только им двоим жесте.
«Я знаю, — говорило ее пожатие. — Я помню. Я прошу прощения. Я не хотела. Я ценю то, что ты делаешь. И то, от чего отказываешься».
Его рука ответила: «Я не держу зла. Я все равно твой. Я буду лучше. Я не буду тебя позорить. Никогда больше».
Они сидели так, соединенные под столом, за которым текла простая, теплая жизнь, которую он пытался сохранить для нее ценой собственной крови и отказов. А над столом улыбались, шутили, желали здоровья и счастья.
Когда ужин закончился и Максима увели спать, Наташа и Нугзар вышли на крыльцо. Ночь была холодной, звездной. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его свитер.
— Я заметила, — тихо сказала она. — Про отказ.
— Это ерунда.
— Нет, не ерунда. Ты это сделал из-за меня. Из-за того, что произошло.
Он молчал. Потом обнял ее, притянул ближе.
— Я сделал это из-за нас. Я не хочу больше быть причиной твоей боли. Ни в каком виде.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза.
— Ты не причина. Я сама. И я хочу, чтобы ты знал: если ты когда-нибудь захочешь выпить на празднике, с отцом… я не буду против. Я не буду тебя судить.
— Я знаю, — он поцеловал ее в лоб. — Но нет
Она кивнула. И снова сжала его руку, уже без стола, просто так, на морозном воздухе. Их пальцы сплелись в замок. Крепкий. Надежный. Такой, который не разорвать ни пулям, ни пощечинам, ни чужим словам про «свет» и «грязь». Потому что их свет был именно в этом – в умении держаться друг за друга даже в темноте.