12
Тишина в родительском доме была густой, сладкой и обманчивой. Нугзар лежал, прислушиваясь к ровному дыханию Наташи, спавшей спиной к нему. Ее волосы, распущенные по подушке, пахли дорогим шампунем и чем-то неуловимо своим. Через стену доносился безмятежный храп отца. Идиллия. Картинка из той жизни, о которой он просил.
Но в его теле, под ребром, все еще ныла трещина – немое напоминание о гараже. А в голове, поверх мыслей о девочке с ее глазами, назойливо стучала другая, рабочая информация. Переданная сегодня вечером зашифрованным сообщением: «Поймали червя. Рылся в финансовых потоках «Норд-Стайла». Искал компромат. Готов к беседе».
Червя. Это мог быть кто угодно – от авантюриста-одиночки до подосланного Зиминым или его наследниками специалиста. Но копаться в финансовых потоках Наташи – значило наводить мосты к их общему, легальному фасаду. К тому, что кормило и отмывало все остальное. Это было уже не покушение на него в темном переулке. Это была атака на ее мир. На ее легальность. На ту самую «тихую гавань», условие для которой он только что дал слово.
Он осторожно, с миллиметровой точностью, приподнял одеяло и выскользнул из кровати. Наташа что-то пробормотала во сне и потянулась на его место, но не проснулась. Он одел темные, бесшумные вещи, взятые с собой на всякий случай, прислушался. В доме все спали. Он вышел через черный ход, к машине, припаркованной в глубине участка. Двигатель завелся с тихим шепотом. Он вырулил на проселочную дорогу, не включая фары, и растворился в ночи.
Дорога в город заняла два часа. Его мозг, отключивший за ненадобностью режим «мужа» и «отца», холодно и методично перебирал варианты. Кто? Зачем? Что они уже успели найти? Его лицо в свете приборной панели было каменным, лишь в уголках глаз собирались жесткие морщины концентрации.
Место встречи было другим. Не гараж. Заброшенный, законсервированный цех на самой окраине, купленный когда-то через подставных лиц для подобных нужд. Воздух внутри пах ржавчиной, пылью и страхом.
Его уже ждали двое. Молчаливые, собранные. Между ними, на стуле, прикрученном к полу, сидел мужчина лет сорока пяти. Щегольской, дорогой костюм был теперь помят и испачкан грязью. Галстук сдвинут набок. На лице – синяк под глазом и ссадина на скуле. Глаза, полные животного ужаса, бегали по темноте, цепляясь за силуэты. Его руки были привязаны к ручкам стула.
– Докладывайте, – тихо сказал Нугзар, снимая кожаные перчатки.
– Алексей Ветров, – коротко начал один из его людей. – Частный финансовый консультант. Работал на нескольких крупных игроков, специализация – поиск слабых мест в бухгалтерии, давление через налоговые органы. На него вышел человек из окружения покойного Зимина. Задача – найти любые, даже мнимые, нарушения в «Норд-Стайле». Подготовить почву для атаки рейдеров или для шантажа лично Натальи Игоревны.
– Что нашел?
– Пока немного. Схемы с налоговыми льготами через дочерние фирмы – стандартная практика. Но он копал глубже, пытался выйти на… неофициальных поставщиков. На те каналы, что проходят мимо основной бухгалтерии.
Нугзар медленно подошел к пленнику. Тот задрожал, пытаясь отклониться назад.
– Господин Ветров, – голос Нугзара был тихим, почти вежливым. – Вы получили задание разрушить бизнес моей жены.
– Я… я просто аналитик! Я работаю с цифрами! – захлебнулся Ветров. – Мне заплатили за аудит! Я ничего не знаю про…
– Про неофициальных поставщиков? – Нугзар закончил за него. – А зачем вы тогда пытались выйти на Николая «Бородача» через его младшего брата? Зачем интересовались маршрутами грузовиков, которые не проходят по путевым листам?
Ветров побледнел еще больше. Он понимал, что попал не просто в руки конкурирующих бизнесменов. Он попал в пасть к зверю, о существовании которого лишь смутно догадывался.
– Мне… мне просто нужны были все данные для комплексной картины! Клянусь!
– Картина вам нужна не была, – Нугзар присел на корточки перед ним, оказавшись с ним на одном уровне. – Вам нужен был крючок. Рычаг. Чтобы надавить. Скажите, кто ваш наниматель. Конкретное имя. И отдайте все, что успели собрать. Копии, флешки, записи.
Допрос длился час. Он не был театрально жестоким. Не было пыток током или вырывания ногтей. Было холодное, методичное давление. Приводились факты, о которых Ветров и не подозревал – про его любовницу, про счета его дочери за границей, про один старый, некрасивый эпизод с подлогом документов. Нугзар говорил тихо, не повышая голоса, и от этого было в сто раз страшнее. Он выворачивал информацию, как выворачивают карман, вытряхивая все до последней пылинки. Его люди тем временем обыскали машину Ветрова, его ноутбук, нашли потайной сейф в его городской квартире.
Ветров, вконец сломленный, выложил все. Имя нанимателя – один из заместителей Зимина, решивший урвать свой кусок пирога в начавшейся после смерти босса неразберихе. Пароли, ключи шифрования, спрятанные файлы.
– Все? – в последний раз спросил Нугзар, стоя уже спиной к нему, просматривая на планшете выгруженные данные.
– Все… Я все сказал! Отпустите меня, пожалуйста! Я уеду! Исчезну! Вы меня больше никогда не увидите! – всхлипывал Ветров, размазывая по лицу сопли и слезы.
Нугзар кивнул своим людям, давая знак готовиться к «утилизации» пленника. Он уже собирался уходить, мыслями уже возвращаясь к дороге, к дому, к ее теплу в постели.
И тут Ветров, собрав последние остатки отчаяния и злобы, крикнул ему в спину. Крикнул не о пощаде, а с каким-то остервенелым, почти пророческим убеждением.
– Ты! Ты думаешь, ты ее защищаешь?! Ты ее калечишь!
Нугзар замер. Не оборачиваясь.
– Она… Она умная. Красивая. Сильная. Она построила все САМА! А ты… ты просто грязь, которая тянет ее за собой! Ты думаешь, эти документы, эта кровь, этот ужас – это то, чего она заслуживает? Она заслуживает света, понимаешь? Света! А не тебя и твоего вонючего подполья! Ты не щит! Ты ее яма! И ты однажды утащишь ее туда с собой на самое дно!
Слова висели в спертом воздухе цеха, звенели тишиной после крика. Люди Нугзара застыли, ожидая взрыва. Любой на его месте обернулся бы и заставил крикуна замолчать навсегда самым окончательным образом.
Но Нугзар не обернулся. Он просто стоял, опустив голову. Его широкие плечи под темной курткой напряглись. Он слышал не просто слова врага. Он слышал эхо своих собственных, самых черных мыслей. Тот самый страх, что он – обуза, темное пятно на ее светлом пути. Что его любовь – это проклятие. Что он не строит, а рушит.
Он медленно выдохнул. Потом, все так же не глядя на Ветрова, тихо сказал своим людям:
– Не трогать. Посадить в багажник, отвезти на пустырь за городом, отпустить. Скажите, что если его лицо или имя когда-либо всплывут в моем поле зрения снова – в следующий раз багажник будет его последним пристанищем. И передайте его нанимателю… что его время вышло.
Люди удивленно переглянулись, но безмолвно подчинились. Нетипичная для босса мягкость. Но они не видели, что происходило у него внутри.
Обратная дорога казалась бесконечной. Слова Ветрова ехали с ним на пассажирском сиденье, нашептывая на ухо. «Ты ее яма». Он снова и снова прокручивал их в голове, пытаясь найти опровержение. Но находил лишь подтверждения: ее испуг, когда он возвращался раненый, ее ледяной ужас в гараже, ее усталость от необходимости все скрывать. Она согласилась на второго ребенка только при условии «чистого неба». Потому что знала цену его миру.
Он вернулся под утро. Дом все так же спал. Он, как призрак, прошел в спальню, скинул одежду, пахнущую холодом и чужим страхом, и лег рядом с ней. Она повернулась во сне и, не открывая глаз, обняла его, прижалась теплой щекой к его спине. Ее прикосновение было как бальзам и как укор одновременно.
Мужчинв лежал с открытыми глазами, глядя в предрассветную тьму. Ветров был прав и не прав одновременно. Да, он был грязью. Но он был и щитом. И отказаться от одного, не потеряв другого, было невозможно. Его любовь к ней была и спасением, и тюрьмой. Для них обоих.
Он думал о том свете, который она, по словам того ничтожного человека, заслуживала. И понимал, что единственный свет, который он мог ей дарить, был свет от вспышек выстрелов, расчищающих путь. Или тихий свет ночника в детской, который Гибадуллин отчаянно пытался сохранить. Два несовместимых света. И он разрывался между ними, чувствуя, как трещина под ребром болит все сильнее, превращаясь в трещину в самой его душе. Он хотел дать ей все, но все, что у него было – это он сам. И этого, как оказалось, было и слишком много, и катастрофически мало.