8
Наташа проснулась оттого, что солнечный свет, пробившийся сквозь щель между шторами, упал ей прямо на лицо. Обычно она вставала раньше, но сегодня организм взял свое – тяжелый, свинцовый сон, полный обрывков кошмаров, не хотел отпускать. Она повернула голову. Половина кровати рядом была пуста, простыня холодной. Нугзар не спал рядом. Он не лежал на диване в гостиной – она уже знала, потому что прислушалась к тишине дома.
Тишина была странной. Не той пустой тишиной выходного дня, а тишиной напряжения, когда кто-то рядом старается не издавать ни звука.
Она села, накинула халат и вышла в коридор. С кухни доносился едва слышный, методичный шорох. Она заглянула за угол и замерла.
Нугзар стоял на коленях посреди кухонного пола. В руке у него была тряпка, рядом стояло ведро с мыльной водой. Он ползал по плитке, тщательно, до скрипа, вытирая каждую пядь. На нем были старые домашние штаны и футболка, но он был не просто уставшим. Он был… другим. Сжатым. Его широкая спина, обычно такая прямая и гордая, была согнута. Он двигался с осторожностью побитой собаки, боящейся лишнего шороха.
И она увидела это. На затылке, среди темных кудрей, вздулась огромная, синевато-багровая шишка. Та самая, от удара о столешницу. Волосы вокруг слиплись от засохшей крови, которую он, видимо, не смыл до конца, боясь шуметь водой.
— Нугзар, — позвала она тихо.
Он вздрогнул всем телом. Тряпка выпала из руки. Он медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел на нее. Но не в глаза. В район подбородка, в пол, куда угодно, только не в ее серые, тяжелые глаза. И когда он открыл рот, чтобы что-то сказать, его голос, обычно низкий и уверенный, пресекся.
— Я… я уже заканчиваю, Нат-таша. Я сейчас. Я тихо. Я никому не мешаю.
Он заикался. Не от алкоголя – запаха перегара не было, он давно выветрился. Он заикался от страха. От страха перед ней. Она видела это по тому, как тряслись его пальцы, сжимавшие край ведра, как он боялся поднять ресницы.
— Посмотри на меня, — попросила она.
Он поднял глаза на секунду, и в них было такое отчаяние, такая попытка угодить, предугадать, не разозлить, что у нее внутри все перевернулось. Он боялся разочаровать ее. Он боялся, что она снова ударит. Он боялся, что она выгонит его. Он боялся самого звука ее шагов.
Она подошла ближе, опустилась перед ним на корточки. Протянула руку к его голове, чтобы поправить выбившуюся прядь кудрей, пригладить, коснуться этого синяка.
Мужчина дернулся. Инстинктивно, на рефлексах, отпрянул от ее руки, как если бы она собиралась не гладить, а бить. Его плечо ударилось о кухонный шкафчик, и он вжал голову в плечи, зажмурился.
Этот жест сломал в ней что-то. Тот последний ледяной панцирь, который держал ее спину прямой все эти годы.
— Нугзар, — прошептала она. — Прости меня. Пожалуйста. Прости.
Она не стала трогать его волосы. Вместо этого она очень медленно, давая ему время отстраниться, положила ладонь на его щеку. Теплую, сухую ладонь. Погладила большим пальцем скулу, по которой ударила вчера. Там еще оставался слабый розовый след.
Он не отпрянул. Он замер, как зверь, не понимающий, ловушка это или спасение. Потом его глаза, наконец, медленно поднялись и встретились с ее глазами. В них стояли слезы.
— Я… я не хот-тел тебя злить, — выдохнул он. — Я просто… об-брадовался. Что все… что у нас все будет хорошо. А получилось… плохо. Я виноват.
— Нет, — твердо сказала она. — Я. Я не умею прощать себе слабость. И другим не даю. Но ты… ты не заслужил этого.
Она осторожно, боясь напугать его снова, убрала руку. Встала.
— Я еду на работу. Сегодня важные дела. Максим останется с тобой. — Она помолчала, глядя, как он торопливо кивает, соглашаясь на все. — Ты… отдохни. Ничего не делай.
Но она знала, что он будет делать. Он будет делать всё, чтобы загладить свою вину, даже если вины его не было
Через час Наташа вышла из дома. Максим сидел за столом, рисуя что-то, и искоса поглядывал на отца, который снова на коленях тер пол в прихожей, хотя он был уже стерильно чистым.
— Мам, — тихо позвал Максим, когда она наклонялась поцеловать его в макушку. — Папа… он странный сегодня. Он боится тебя, да?
Она выпрямилась.
— Всё будет хорошо. Присмотри за ним. Не давай ему надрываться.
— Ладно, — вздохнул Максим, как взрослый.
В офисе Наташу встретил привычный гул кондиционеров и запах кофе. Она прошла в свой кабинет, села за стол, включила компьютер. Но работа не шла. Она смотрела на экран, но видела перед собой его сжатые плечи, его заикающийся голос, его руку, дернувшуюся от ее прикосновения.
В дверь постучали. Вошел Даня, ее личный помощник. В руках у него была тонкая красная папка.
— Наталья Игоревна , у меня есть информация, — сказал он, прикрывая дверь. — По делу об убийстве Зимина.
Наташа подняла бровь. Она знала, что Зимин мертв. Узнала вчера из новостей. «Несчастный случай», — писала полиция. Падение с высоты. Но она знала и другое, что накануне Нугзар пропадал ночью. И вернулся под утро, тихий и мрачный. А потом был этот его странный, пьяный восторг. Он закрыл дело. Ее дело.
— И что же? — спросила она ровным, ничего не выражающим тоном.
— Я проверил алиби подозреваемых, — Даня положил папку перед ней. — Ваш муж, Нугзар Андреевич, в ту ночь не был дома. По крайней мере, с часу до четырех утра. Камеры в вашем районе зафиксировали его выезд и возвращение. А камеры в районе убийства… там были сбои. Но свидетели видели темную машину, похожую на его.
Наташа медленно открыла папку. Там были распечатки, фото, схемы.
— Ваш муж что-то скрывает от нас, Наталья Игоревна , — мягко, но настойчиво сказал Даня. — Я считаю, нам нужно с ним поговорить. Или, возможно, передать информацию в полицию, чтобы отвести подозрения от компании.
Она закрыла папку. Посмотрела на Даню. В ее взгляде не было ни тени сомнения.
— Ты хороший помощник, Даня. Но есть вещи, которых ты не понимаешь. Я не усомнюсь в своем муже, пока сама не увижу доказательств его вины. А эти бумажки доказывают только то, что он выезжал ночью. Мало ли зачем. Может, сигареты покупал.
— Но, Наталья Игоревна …
— Всё, Даня. Оставь папку. И не смей больше копать под моего мужа. Это понятно?
Он кивнул, побледнев, и вышел.
Она осталась одна. Смотрела на красную папку. Знала, что права. Знала, что это сделал Нугзар. Ради нее. Ради их безопасности. И вместо того, чтобы сказать ему спасибо, она ударила его. Разбила ему голову. Превратила сильного, опасного мужчину в трясущегося заику на коленях.
Работа не шла. Цифры плыли перед глазами. Она нажала кнопку селектора.
— Даня, я уезжаю. Мне нужен отдых. Перенеси все встречи.
Она вышла из офиса, села в машину и поехала домой. Дорога заняла полчаса, но они тянулись как вечность.
Когда она открыла дверь, она не узнала квартиру. Пол в прихожей блестел, как зеркало. В гостиной все вещи стояли на своих местах с хирургической точностью. Кухня сияла. Сломанный вчера стакан был убран, осколки исчезли. На столе стояла ваза с живыми цветами – откуда он их взял в такую рань?
Максим сидел за уроками в своей комнате, услышал ее и вышел.
— Мам, папа всё убрал. И мы гуляли, и уроки со мной сделал, и даже… — он замялся, а потом повернулся к ней спиной. На затылке у него был аккуратно заплетен маленький хвостик из темных волос. — Он разрешил! Он сказал, что мне идет.
Она невольно улыбнулась краешком губ.
— А где он?
— Он… он ушел в кабинет. Сказал, что будет работать с бумагами. И чтобы я тебя не беспокоил, что тебе нужно отдохнуть.
Она прошла в гостиную. Нугзара не было видно, но она чувствовала его присутствие за закрытой дверью кабинета, где он затаился, как мышь, стараясь не попадаться ей на глаза. Он знал, что ей нужно одиночество. Он давал ей его.
Она села на кухне, налила себе чай из свежезаваренного чайника. Чай был горячим, крепким, идеальным. Наталья пила его молча, глядя в окно. Дом был идеальным. Чистым, отремонтированным, уютным. Он всё сделал. Всё, что мог. Чтобы загладить свою вину. Которой не было.
Она поставила чашку.
— Нугзар, — позвала она негромко.
Тишина.
— Нугзар, иди сюда. Посиди со мной.
Дверь кабинета открылась бесшумно. Он вышел, все еще в той же футболке, все еще согнутый, с этой страшной шишкой на затылке. Он подошел к кухне, остановился в дверях, не решаясь войти. Его лицо было бледным, глаза – красными, как будто он плакал, когда никто не видел.
— Я… я не буду мешать, — быстро сказал он, глядя в пол. — Я просто… я просто хотел спросить, не нужно ли тебе что-нибудь? Может, ужин приготовить? Я могу…
— Иди сюда, — повторила она.
Он сделал два шага, не больше. Словно боялся, что если приблизится, она снова ударит.
Она встала, подошла к нему сама. Очень медленно, чтобы он видел каждое ее движение. И просто обняла его. Положила голову ему на грудь, туда, где билось его сердце. Ее руки сомкнулись у него на спине, ниже лопаток.
— Прости меня, — прошептала Наташа в его футболку.
Мужчина не посмел обнять ее в ответ. Стоял, как статуя, боясь даже дышать.
— Ты… ты не должна извиняться, — тихо сказал он. — Я сам виноват. Я был пьяный. Я орал. Я…
Она отстранилась, взяла его лицо в ладони и поцеловала. Не в щеку, а в губы. Мягко, нежно, долго. Он сначала не отвечал, потом его губы дрогнули, и он ответил, но робко, вопросительно, как будто спрашивая разрешения.
— Ложись сегодня в кровать, — сказала она, отрываясь.
— Нет, я… я на диване. Я не буду тебе мешать. Я только дышу перегаром еще…
— Нет. Ты идешь в кровать. Это приказ.
Он кивнул, покорно, как ребенок.
Она пошла в душ. Встала под горячую воду и закрыла глаза. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых она не позволяла себе годами. «Ненавижу себя, — думала она. — У меня такой муж, которого хотела бы каждая женщина. Сильный, верный, любящий. Ради меня он готов на всё. А я… я превратила его в тень. В заикающегося от страха зверька».
Она выключила воду, вытерлась, надела длинную ночную рубашку.
Когда она вышла из ванной, в коридоре стоял Максим. Он посмотрел на нее серьезными, взрослыми глазами.
— Мам, — сказал он тихо. — Пожалей папу. Он сегодня чуть не плакал. Он всё убрал, всё сделал. А ты на него кричала вчера. Я слышал.
Она присела перед ним, взяла за плечи.
— Я знаю, Максим. Я была неправа. И я прошу прощения у него и у тебя. Всё будет хорошо. Обещаю.
— Ладно, — он чмокнул ее в щеку и убежал в свою комнату.
Она вошла в спальню. Нугзар лежал на самом краю кровати, на боку, спиной к центру, сжавшись в маленький, несчастный калачик. Он накрылся тонким летним пледом, хотя на улице был мороз, а в доме прохладно. Он оставил ей всю кровать, всё одеяло, всё пространство. Даже подушку свою положил на пол, чтобы не занимать лишнего места.
Она подошла, достала из шкафа теплое пуховое одеяло, бережно укрыла его. Он вздрогнул от неожиданности, но не пошевелился.
Она легла рядом, повернулась к нему спиной, потом взяла его руку, лежавшую безвольно вдоль тела, и переложила ее себе на талию. Взяла вторую его руку и положила себе на живот. Сама обхватила его руки своими, сцепила пальцы.
— Вот так, — сказала она тихо. — Так правильно. Ты мой муж. Ты не должен спать на краю.
Он не ответил. Но через минуту его дыхание изменилось, стало глубже. Гибадуллин осторожно, боясь спугнуть, прижался носом к ее затылку. Не обнял, нет. Просто коснулся.
— Нугзар, — прошептала она в темноту. — Я прошу у тебя прощения. За всё. За тот раз, одиннадцать лет назад. За вчера. За то, что я такая. За то, что ломаю тебя. Прости меня, если сможешь.
Он молчал долго. Потом его губы, сухие и теплые, коснулись ее плеча.
— Я… я уже простил, — сказал он. — Я всегда прощаю. Потому что ты… ты моя жизнь.
Она сжала его руки крепче. И они лежали так, в темноте, сплетенные, сломленные и снова склеивающиеся по кусочкам. За окном морозный Петербург засыпал, а в маленькой крепости на шестнадцатом этаже двое учились прощать друг друга. Снова. Как в первый раз.