9
Тишину ночи прорезал сдавленный, глухой звук, доносящийся из ванной. Не стон, а скорее хриплое, болезненное кхеканье. Наташа, которая ворочалась в полусне, мгновенно открыла глаза. Место рядом с ней было пусто. Она прислушалась. Снова тот же звук, и потом тяжелое, свистящее дыхание.
Она сорвалась с кровати. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Разум тут же нарисовал самые страшные картины: внутреннее кровотечение от того удара, от сотрясения, что-то, что она просмотрела. Она распахнула дверь в ванную без стука.
Картина, открывшаяся ей, заставила ее кровь похолодеть. Нугзар стоял на коленях перед унитазом, одной рукой вцепившись в его холодный ободок, другой – в собственную грудь. Его спина была напряжена дугой. Он откашлялся, и на белоснежную фаянсовую поверхность выплеснулся сгусток темной, почти черной крови. За ним еще. Кровь текла у него изо рта, стекая по подбородку и шее, оставляя на коже багровые дорожки, смешиваясь с потом. Его лицо было серым, глаза закатились от боли и усилия. На затылке, под мокрыми от пота волосами, пульсировала та самая шишка, теперь казавшаяся еще более чудовищной.
— Боже… — вырвалось у Наташи. Она не помнила, как оказалась рядом. — Нугзар! Что с тобой? Где болит?
Он не мог сразу ответить, только закашлялся снова, и на этот раз кровь брызнула на ее халат. Он посмотрел на неё. В его глазах, помимо боли, был дикий, панический стыд.
— Н-ничего… — он попытался прошептать, но голос захлебнулся. — Пр-просто… ударился… сильнее, чем думал…
Она не слушала. Ее мозг переключился в режим кризис-менеджера. Она присела рядом, одной рукой поддерживая его за плечо, другой нащупала пульс на его шее. Он был частым, нитевидным.
— Это не «ничего». Ты кашляешь кровью. Это может быть… — она не договорила, не желая произносить страшные слова вслух. — Нужен врач. Сейчас.
— Нет! — он схватил ее за запястье. Его пальцы были ледяными и липкими от крови. — Никаких врачей. Никто не должен знать. Никто.
В его голосе была такая отчаянная мольба, что она поняла – это не просто страх перед больницей. Это страх перед вопросами, перед проверками, перед вниманием к их семье. В их мире любое внимание было опасным.
— Но ты…
— Помоги мне, Наташ. Только ты. Пожалуйста.
Она закрыла глаза на секунду, борясь с паникой. Потом кивнула.
— Давай. Сначала нужно остановить кровь. Открой рот.
Он послушно, как ребенок, запрокинул голову. Она взяла фонарик с полки и аккуратно заглянула ему в горло. Кровь сочилась не из легких, а, судя по всему, из поврежденных слизистых где-то глубоко в гортани – возможно, от сильного удара и последующей рвоты. Сотрясение, тошнота, разрыв капилляров. Страшно, но не смертельно, если нет внутренних повреждений.
Она заставила его прополоскать рот холодной водой с антисептиком. Потом усадила его на закрытый унитаз и принялась обрабатывать шишку на затылке. Она была горячей и твердой, как камень. Наташа нанесла специальную мазь от гематом. Ее пальцы работали мягко, но профессионально.
— Тебе невероятно повезло, что у тебя череп из титана, — пробормотала она, смазывая синяк под его глазом. — Любой другой уже лежал бы в нейрохирургии.
— Мне повезло, что ты есть, — тихо ответил он, сидя смиренно и уставясь в кафель на полу.
Когда все было сделано, она вытерла ему лицо и шею влажным теплым полотенцем, смывая следы крови. Мужчинс сидел, позволив ей это. Его могучие плечи были сгорблены, а взгляд – потерянным. Они молча перебрались в гостиную, на большой диван. Она закутала его в плед, хотя он не дрожал. Принесла ему воды и таблетки, прописанные когда-то для себя от мигрени – они могли помочь и с головной болью.
Гибадуллин пил маленькими глотками, избегая ее взгляда. Тишина между ними была густой, тяжелой. И вдруг он заговорил, не поднимая глаз, голос его был тихим, надтреснутым и бесконечно грустным.
— Знаешь, Наташа… иногда мне кажется… что я тебе мешаю. Что я – эта огромная, неуклюжая проблема, которую ты вынуждена тащить на себе. Что ты была бы… свободнее. Счастливее. Без меня.
Она замерла, стакан в ее руке дрогнул.
— Что?
— Без всех этих ран, этой крови, этого страха, что я приношу в дом. Без необходимости скрывать синяки и врать сыну. Ты сильная. Умная. Красивая. Ты могла бы иметь все. А вместо этого имеешь… меня. И иногда… — он сглотнул. Нго голос окончательно сорвался. — Иногда мне кажется, что ты меня не любишь. Что ты просто… терпишь. Потому что я отец твоего ребенка. Потому что я полезен. Потому что ты боишься того, чем я могу стать, если ты меня отпустишь.
Слова падали, как камни, в тишину комнаты. Это была не пьяная откровенность, не манипуляция. Это была голая, выстраданная правда, которая копилась в нем, вероятно, годами, а сегодня вырвалась наружу вместе с кровью.
Наташа поставила стакан. Она не стала спорить, не стала кричать. Она просто подошла к нему, встала на колени перед диваном, между его ног, и взяла его лицо в свои ладони. Заставила посмотреть на себя.
— Ты дурак, — сказала она мягко, беззлобно. — Полный, безнадежный дурак.
Потом она прижалась к нему. Нежно, как кошка, уткнулась лицом в его шею, в то место, где еще пахло кровью и лекарством. Обняла его за талию, прижалась всем телом.
— Мне не нужна свобода от тебя, Нугзар. Мне не нужен другой мир. Когда ты уходишь, этот дом пустеет. Он становится просто красивой, дорогой коробкой. Мне хочется только одного: чтобы ты был здесь. Живой. Целый. Чтобы ты вот так вот обнимал меня. Даже если ты неуклюжий, даже если ты приносишь кровь и проблемы. Потому что эти проблемы наши. А эта кровь… она часть цены за наш мир. И я готова ее платить. Но только если ты рядом.
Она говорила это, прижимаясь к нему, и ее собственный голос звучал непривычно искренне, без привычной стальной брони. Она ласкалась к нему, как бы ища подтверждения его существования, его тепла, его любви. Мужчина сидел неподвижно, словно боясь, что малейшее движение разрушит это хрупкое чудо. Потом его руки медленно поднялись и обняли ее. Сначала неуверенно, потом все крепче, пока он не прижал ее к себе с той силой, что была способна сломать ребра, но теперь была полна лишь безмерной нежности и благодарности.
Они сидели так, может быть, час. Потом он прошептал:
— Я больше не буду пить. Никогда.
— Не в этом дело, — ответила она, гладя его по спине. — Дело в том, что мы оба сломаны. Просто по-разному. И нам нужно учиться не ломать друг друга еще сильнее.
Она подняла голову, посмотрела на него.
— Надень одежду. Мы идем гулять.
— Сейчас? Ночью? Ты с ума сошла?
— Да. Схожу. Мне нужен воздух. И тебе тоже. Иди.
Они вышли на улицу. Была глубокая ночь, морозная и ясная. Петербург спал, лишь редкие огни горели в окнах. Они шли молча, рука об руку, по пустынным набережным, мимо спящих дворцов. Их дыхание превращалось в облачка пара. Холод щипал щеки, но внутри у Наташи было тепло от принятого решения.
— Завтра я возьму отпуск, — сказала она, глядя на темные воды Невы. — На несколько дней. Мы ничего не будем делать.
— Я сделаю все, что ты скажешь за эти выходные, — тут же отозвался Нугзар, сжимая ее руку. — Все. Что угодно.
— Так не пойдет, — она остановилась и повернулась к нему. — Мы не будем ничего «делать». Мы втроем поедем к твоим родителям. В деревню.
Он остолбенел.
— К… к родителям? Но мой вид… синяк, шишка…
— Ты мужчина. Скажешь, упал с лестницы на стройке, проверяя объект. Они поверят. Или не поверят, но сделают вид. Твоей маме будет приятно нас покормить, а отцу – поворчать на тебя за неосторожность и поиграть с Максимом в шашки. Нам всем нужна эта… обыкновенность. Просто побыть семьей. Где тебя любят просто так, а не за то, что ты можешь кого-то убить или защитить.
Он смотрел на нее, и в его глазах, отражавших городские огни, стояла влага. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Они пошли дальше. Через несколько минут Наташа снова заговорила, глядя не на него, а в звездное небо.
— Я очень тебя люблю, Нугзар. Просто… я не умею это ярко проявлять. Не умею кричать об этом с крыш. Моя любовь – это когда я шью тебе раны. Когда я покрываю твои следы. Когда я ложусь спать и первым делом ищу твое тепло. Когда я готова сжечь все ради того, чтобы ты не сел. Это не цветы и не признания при всех. Это тихо. Это ежедневно. И это навсегда.
Он остановился, развернул ее к себе и просто прижал к своей груди. Крепко, молча. Ему не нужны были слова в ответ. Все, что он чувствовал, было в этом объятии – благодарность, облегчение, прощение и ту самую, тихую, вечную любовь, которую он наконец-то смог рассмотреть под слоем ее строгости и его собственного страха.
Они вернулись домой под утро, замерзшие, но спокойные. И когда Наташа легла в постель, он лег рядом, не на краю, а посередине, и обнял ее, прижавшись лицом к ее волосам. И впервые за много дней его сон был глубоким и безмятежным, без тени страха. Потому что он наконец услышал то, что так отчаянно хотел услышать. Не слова. А ту самую, тихую правду, что звучала громче любых клятв.