7
Звук ключа, тыкающегося мимо замочной скважины, а потом громкий, неловкий стук в дверь разорвали вечернюю тишину квартиры. Наташа, стоявшая у раковины и с холодной яростью оттиравшая кастрюлю, вздрогнула и замерла. Максим, вытиравший пыль с полок в гостиной, встревоженно поднял голову.
— Папа? — неуверенно позвал он.
За дверью послышался густой, радостный смех, и снова барабанная дробь кулаком.
— Открывайте, хозяева! Герой трудового фронта вернулся!
Наташа с силой швырнула губку в раковину и быстрыми, жесткими шагами направилась в прихожую. Она распахнула дверь. На пороге стоял Нугзар. Рубашка на нем была помята, куртка висела на одном плече, а в темных, блестящих глазах плавал тот самый веселый, беспричинный туман, который она ненавидела больше всего на свете. От него пахло дорогим коньяком, дорогими сигарами и глупой, мужской эйфорией.
— Наташечка! — рявкнул он, шагнув внутрь и пытаясь обнять ее. Она отпрянула, как от огня. — Красота моя! Скучал!
— Ты пьян, — констатировала она ледяным тоном, от которого в воздухе, казалось, застыли кристаллики льда.
— А кто сегодня не пьян, тот… не мужчина! — пропел он, с трудом снимая второй рукав куртки и роняя ее на пол. Увидел Максима, замершего с тряпкой в руках. Лицо расплылось в широкой, беспечной улыбке. — Сынок! А вот и я!
Он шагнул к мальчику, схватил его под мышки и с легкостью, несмотря на вес десятилетки, поднял высоко в воздух, закружил. Максим взвизгнул от неожиданности, но не от страха, а от этой незнакомой, шумной версии отца.
— Пап! Опусти!
— Ни за что! Ты же у нас мужчина растешь! Летчик! Космонавт! — Нугзар смеялся. Его громовой смех бил по стенам, по Наташиным нервам, истонченным за день до состояния острой бритвы.
Она молча наблюдала, как он, наконец, опустил сына, но не отпустил, а начал щекотать, целуя в макушку. Максим смеялся, вырывался, но в его смехе уже слышалась нотка усталости и растерянности. Он привык к другому отцу: серьезному, тихому, надежному. Этот шумный великан был чужаком.
— Нугзар, хватит, — голос Наташи прозвучал, как удар хлыста. — Он устал. Иди умойся.
Он послушался, но не сразу, еще потрепав Максима по волосам. Потом ковыляющей походкой направился в ванную. Слышно было, как мужчина что-то напевает, как уронит мыло, как споткнется о коврик.
Максим посмотрел на мать. Ее лицо было высечено из гранита.
— Мам, папа… он просто рад.
— Иди спать, Максим. Сейчас.
Он не стал спорить, увидев выражение ее глаз. Через пятнадцать минут в его комнате уже горел ночник, и дом погрузился в напряженную тишину, которую нарушал только шум воды и невнятное бормотание из ванной.
Нугзар вышел, с мокрыми кудрями, в одних брюках. Он выглядел немного протрезвевшим, но веселость никуда не делась. Он увидел Наташу, стоявшую у острова на кухне с пустым стаканом в руке. Она просто держала его, смотря в темное окно, за которым отражалась их искаженная, разбитая картина.
— Наташ, — Гибадуллин подошел к ней, обнял сзади, прижался пьяным горячим лицом к ее шее. — Я сегодня… такой счастливый. Все наладилось. Понимаешь? Все. И я так тебя люблю. Так сильно. Ты даже не представляешь…
Она застыла в его объятиях, но не как прежде, не растворяясь, а окаменев. Весь день у нее был кошмаром. Сорвалась многомиллионная сделка из-за тупой ошибки подрядчика, который, как выяснилось, был подставным лицом Зимина. Прокуратура прислала запрос по старым контрактам. А тут он… этот идиотский, пьяный восторг. Этот громкий смех, когда она внутри выла от бессилия.
— Ты почему орешь? — спросила Наталья тихо, почти шепотом, но в тишине кухни это прозвучало громче крика.
— Что?
— Ты почему орешь, когда Максим спит? И почему вообще пьяный, как сапожник, приперся домой? Ты думал, мне сегодня было легко? Ты думал, я ждала тут с распростертыми объятиями своего веселого героя?
Он отстранился, пытаясь поймать ее взгляд. Его лицо выражало лишь пьяное, обидчивое непонимание.
— Я же… я же делом занят был. Важным. И все получилось! Я хотел разделить с тобой…
— Разделить? — она резко обернулась. Ее глаза, обычно холодные, теперь пылали зеленым ледяным огнем. Вся накопившаяся за день, за месяц, за годы ярость, страх и усталость нашли наконец выход. Не в слезах. В действии. — Ты приперся пьяным, распугал ребенка, и называешь это «разделить»? Ты эгоистичный, бестолковый…
Она не помнила, что было дальше. Рука сама взлетела и со всей силы, с хрустом, который отдался в ее собственном плече, врезалась в его щеку.
Удар был сокрушительным. Она била не как женщина, а как загнанный в угол зверь. Нугзар, совершенно не ожидавший этого, не устоял на ногах. Он пошатнулся, глаза его стали круглыми от шока и непонимания, и он рухнул на спину. Голова его с глухим, кошмарным стуком ударилась о выступающий край гранитной столешницы кухонного острова. А рука, которую он инстинктивно выставил при падении, пришлась прямо на стоявший на полу пустой стакан. Хруст раздался двойной: от удара головы и от раздавливаемого стекла.
Наташа застыла, глядя на лежащее на полу тело. Тишина. Страшная, всепоглощающая. Казалось, даже сердце перестало стучать. «Я убила его», — пронеслось в голове ледяной искрой. «Я убила его. Своими руками».
Потом он пошевелился. Издал стон. И этот звук вернул ее к жизни. Она бросилась к нему на колени.
— Нугзар! Нугзар, прости, я не хотела, ты слышишь? Открой глаза!
Он медленно открыл их. Взгляд был мутным, не фокусировался. Он пытался приподняться на локте, но сжал зубв от боли и снова рухнул, глядя на свою правую руку, в запястье которой торчали осколки стекла, а вокруг уже растекалось алое пятно.
— Голова… кружится, — прошептал он хрипло.
Она действовала на автомате. Вскочила, принесла полотенце, нашатырь из аптечки. Поднесла флакон к его носу. Он закашлялся, морщась. Глаза стали чуть яснее. Наташа острой, тонкой приправкой, предварительно облив ее спиртом, аккуратно вытащила самые крупные осколки из его запястья. Он стиснул зубы, но не издал ни звука. Потом туго перевязала рану, чтобы остановить кровь. С головой было сложнее – шишки не было, но могло быть сотрясение.
Он сидел на полу, прислонившись к шкафу, и смотрел в пол. Его пьяная веселость испарилась без следа. Осталась только серая, усталая пустота. И в этой пустоте вдруг прорвалась боль, куда более глубокая, чем от ран.
— Я… я тебя простил тогда. Давно... И сейчас прощу... Я всегда прощаю тебя. , — тихо сказал он, не поднимая головы. — Одиннадцать лет назад. Помнишь? Мы так же сильно поссорились. Из-за моего первого «дела», из-за страха… Ты кричала, что не выдержишь этой жизни. А потом убежала. И переспала с тем… с тем фотографом, с твоим однокурсником.
Наташа замерла, сжимая в руке окровавленное полотенце. Она ненавидела это воспоминание. Ненавидела ту слабую, испуганную девушку, которой была тогда.
— Я узнал. Меня это чуть не убило, — продолжил он тем же ровным, грустным тоном. — Но я пришел к тебе. И простил. Не потому что был святой. А потому что понял – это была моя вина. Я втянул тебя в этот ужас. И я поклялся, что больше ты никогда не будешь так несчастна из-за меня. Что я буду лучше. Сильнее. Буду оберегать тебя. Любить так, чтобы тебе даже в голову не пришло искать чего-то на стороне. — Он наконец поднял на нее глаза. В них не было упрека. Только бесконечная усталость и та самая, застарелая боль. — И вот… я снова виноват. Снова довел тебя до ручки.
Она не выдержала этого взгляда. Со стоном, который вырвался из самой глубины ее существа, она обняла его. Нежно, осторожно, обходя раны. Прижалась к его мокрым от холодного пота волосам.
— Нет, — прошептала она. — Это я. Это всегда я. Я не умею по-другому. Только ломать. Только бить.
— Ничего, — он слабо похлопал ее по спине здоровой рукой. — Я крепкий. Выдержу.
Она помогла ему встать, довела до ванной, обработала рану на запястье уже как следует, наложила повязку. Дала таблетку от головной боли. Он покорно выполнял все, но избегал смотреть ей в глаза. В его движениях, в его молчании, появилась осторожность. Почти… страх. Страх перед ней. Перед ее яростью, которую он сам же и разбудил.
Когда все было закончено, он постоял в дверях спальни, пошатываясь.
— Я… я буду спать на диване сегодня, — тихо сказал он. — Чтобы не мешать тебе. И… не дышать на тебя этим перегаром.Ты... Злая сегодня... боюсь тебя...
Он сказал это так, будто просил разрешения. И в этом была такая пропасть от того громкого, самоуверенного мужчины, что ломился в дверь час назад, что у Наташи снова сжалось сердце.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел, прикрыв дверь.
Наташа стояла посреди спальни, глядя на свои руки. На костяшки пальцев, покрасневшие от удара. Потом медленно вышла на балкон. Холодный ночной воздух обжег легкие. Она редко курила. Очень редко. Только в те моменты, когда мир давил так, что не было сил дышать. Она достала из потайного кармана своей сумки пачку сигарет и тонкую зажигалку. Одну. Дрожащими пальцами прикурила.
Дым, горький и резкий, ударил в горло. Она закашлялась, но сделала еще одну затяжку, глядя на черное, беззвездное небо Петербурга. Внизу тихо гудел город, чужой и безразличный. Она думала о его словах. О том прощении, которое он подарил ей тогда, и которое она только что разменяла на пощечину и разбитый стакан. Она думала о страхе в его глазах. Страхе перед ней. И понимала, что это хуже, чем если бы он ударил в ответ. Потому что это означало, что она сломала что-то очень важное. Не стекло. Не кожу. А ту хрупкую веру, что даже в самом темном их аду, они не причинят друг другу непоправимого зла.
Сигарета догорела. Она раздавила окурок о бетонный парапет и, содрогаясь от холода и внутренней дрожи, вернулась в квартиру. В гостиной, на диване, лежала темная, неподвижная фигура. Она прошла мимо, не останавливаясь. Легла в холодную, пустую кровать и уставилась в потолок, слушая тихое, ровное дыхание с дивана. И впервые за много лет Наташа почувствовала себя абсолютно, леденяще одинокой. Даже он, лежащий в десяти шагах, был теперь на другом берегу пропасти, которую она сама же и вырыла.