6
День выдался на удивление солнечным и тихим. Зимнее солнце, бледное, но настойчивое, заливало светом гостиную, играя в темных кудрях Максима, склонившегося над учебником по физике. Нугзар ходил по дому с непривычно легкой походкой, напевая что-то себе под нос на татарском – низкий, бархатный напев, которого Наташа не слышала от него уже много месяцев.
— Пап, не мешай! Я тут про сопротивление думаю! — надулся Максим, но глаза его смеялись.
— Какое сопротивление? — Нугзар остановился позади него, заглянул через плечо. — Вот у меня в юности было сопротивление: дед заставлял дрова колоть, а я на речку сбежать пытался. Вот это задача была. А у тебя какие-то проволочки. Давай, я помогу.
Он уселся рядом с сыном, отодвинул учебник и начал рисовать на чистом листе схему, объясняя простыми, житейскими сравнениями. Наташа, проходя мимо с папкой в руках, на секунду задержалась в дверном проеме, наблюдая. На лице Нугзара не было привычной напряженной серьезности, только спокойная, почти безмятежная сосредоточенность. Это было так непохоже на него, что у нее внутри что-то насторожилось.
За завтраком он не только съел все, но и похвалил омлет.
— Ты, Наташ, волшебница. Из обычных яиц – произведение искусства.
Она подняла на него взгляд над краем чашки с кофе.
— С твоим-то походским меню из тушенки и гречки, любой омлет покажется шедевром.
— Не любой. Твой – да, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, которые обычно были скрыты.
Позже, когда она работала за ноутбуком в кабинете, он зашел, будто бы случайно. Подошел сзади, положил руки ей на плечи и начал разминать напряженные мышцы. Его пальцы знали свое дело.
— Ты вся скованная. Расслабься.
— С твоими новостями о «рикошетах» сложно расслабиться, — сухо парировала она, но позволила ему продолжать.
— Сегодня не о делах. Сегодня просто хороший день.
Он наклонился, поцеловал ее в макушку, потом в шею, чуть ниже уха. Движения были ласковыми, нежными, почти кошачьими. Он терся щекой о ее волосы, обнимал, дышал ей в плечо. Она сидела неподвижно, наслаждаясь редкими моментами такой простой, не омраченной ничем нежности, но чувство тревоги не отпускало. Эта его внезапная, почти солнечная легкость была словно слишком яркой, чтобы быть правдой.
Вечером они все вместе смотрели фильм, какой-то старый комедийный боевик. Нугзар смеялся громче всех, комментировал нелепые трюки, подшучивал над героями. Максим хохотал, прижавшись к его боку. Наташа сидела в ногах у дивана, завернувшись в плед, и наблюдала за ними. На лице ее был легкий, едва уловимый отблеск улыбки, но глаза оставались аналитичными, изучающими.
Когда Максима наконец уложили спать, и они остались одни в гостиной, Наташа подошла к нему. Он стоял у окна, смотря на темноту, но выражение лица было все таким же безмятежным.
— Нугзар, — тихо позвала она.
Он обернулся, улыбка не сошла с его губ.
— Да, дорогая?
— Что случилось?
— Ничего. Просто день хороший.
— У тебя целый день хороший. Ты возился с Максимом, делал мне комплименты, вился вокруг как кот. — Она сделала паузу, вглядываясь в его лицо. — Ты не… не утворил ли чего? Не совершил что-то такое, о чем я не знаю?
Он рассмеялся, коротко и искренне.
— Вот всегда так. Мрачен – плохо. Весел – тоже плохо. Не угодить. Нет, Наташка. Ничего не «утворил». Просто… осенило. Что все хорошо. Что ты есть. Что он есть. Что этот дом стоит. Иногда же нужно просто радоваться этому, правда?
Он подошел, обнял ее за талию, притянул к себе. Она позволила, прижалась лбом к его груди. Он был теплым, твердым, пахнущим домом и собой. И все же… что-то было не так. Слишком идеально. Слишком ровно. Но она отогнала подозрения. Может, и правда, ему просто надоело быть тенью. Может, и ему нужны были простые дни.
Он провел ее в спальню. Его ласки этой ночью были особенно продолжительными, внимательными, почти благоговейными. Он изучал ее тело, как будто впервые, целовал каждый шрам, каждую родинку, шептал что-то на своем языке, от чего по ее коже бежали мурашки. Он был полностью поглощен ею, и в этом поглощении не было привычной животной страсти, а было что-то вроде прощания или, наоборот, утверждения. Он любил ее так, будто хотел запечатлеть этот момент в плоти и памяти навсегда.
После, когда ее дыхание выровнялось и она погрузилась в тяжелый, глубокий сон, он не заснул. Он лежал, глядя в потолок, слушая ее ровное дыхание. Его лицо постепенно менялось. Мягкость и безмятежность таяли, как воск под пламенем, обнажая привычную, стальную основу. В глазах, приспособившихся к темноте, зажегся холодный, сосредоточенный огонь.
Он начал двигаться с обезьяньей осторожностью. Сначала освободил свою руку, на которой она лежала. Потом, миллиметр за миллиметром, стал выскальзывать из ее объятий. Она что-то пробормотала во сне и потянулась к нему, но нащупала лишь пустоту и снова затихла, свернувшись калачиком на его стороне кровати.
Нугзар бесшумно встал. Надел черные спортивные брюки, черную водолазку из тонкой шерсти, темную куртку без опознавательных знаков. Обулся в мягкие, бесшумные кроссовки. Он не взял пистолет из сейфа в кабинете – у него было свое тайное хранилище. На цыпочках вышел из спальни, прикрыл дверь.
В прихожей, из потайного отделения в днище старого дубового шкафа, он достал кобуру с глушителем, проверил обойму, дослал патрон в патронник. Спрятал оружие под куртку. Потом засунул руку за воротник водолазки и вытащил на цепочке маленький серебряный медальон. Он был простым, без изысков. Наташа подарила ему его давно, после того как он вышел из тюрьмы. Внутри было крошечное, сложенное в несколько раз, старое фото – она, лет двадцати пяти, с еще не таким жестким взглядом, смотрит прямо в камеру, и в уголках губ таится то, что могло бы стать улыбкой.
Нугзар поднес медальон к губам, закрыл глаза.
— Все ради тебя, моя любовь, — прошептал он так тихо, что слова растворились в тишине дома. — Все ради этого дома. Чтобы дни были тихими. Чтобы ты могла просто пить кофе и не думать о пулях.
Он опустил медальон под одежду, почувствовав холод металла на коже. Последний раз прислушался к тишине: сонное дыхание жены из спальни, тихий храп сына из его комнаты, гул холодильника на кухне. Мир. Его мир. Который он охранял самыми темными методами.
Он вышел из дома, бесшумно закрыв дверь. Морозный воздух обжег легкие. Его машина стояла в двух кварталах, на другой, неосвещенной улице. Он сел за руль, не включая фары сразу, завел двигатель и тронулся, сливаясь с ночным потоком машин.
Ехал он не в порт, не на заброшенные склады. Он ехал в престижный, охраняемый район, к современному жилому комплексу с панорамными окнами и подземным паркингом. Дело, которое висело над Наташей уже полгода, нужно было закрыть. Не контракт, не поставку. А человека. Заказчика из Москвы, который, прикрываясь партнерством, пытался через ее бизнес отмывать самые грязные деньги, а когда она отказалась, начал угрожать. Сначала бизнесу. Потом, по намекам, семье. Переговоры зашли в тупик. Угрозы стали конкретнее. И Нугзар принял решение. Единственное, какое он мог принять. Никаких посредников. Личная миссия. Чтобы ни одна ниточка не вела к ней.
Он припарковался в соседнем дворе, в тени гаражей. Достал телефон, отправил заранее заготовленное сообщение: «На месте. Ждите сигнала».
Ответ пришел мгновенно: «Готовы. Камера на подъезде отключена. Дежурный спать уложен».
Он вышел из машины. Движения его были плавными, экономичными, он стал тенью среди теней. Обойдя комплекс с тыльной стороны, где был запасной выход для обслуживающего персонала, он нашел дверь, которая должна была быть заперта. Она была приоткрыта. На пороге лежала сломанная пластиковая карта-ключ – работа его людей.
Внутри пахло чистотой и деньгами. Тишина была гулкой, нарушаемой только жужжанием систем вентиляции. Он поднялся по лестнице на пятый этаж, не пользуясь лифтом. На площадке его уже ждали двое. Молодые, с пустыми глазами, одетые, как курьеры или разнорабочие. Они молча кивнули. Один из них показал на дверь квартиры 507.
— Там один. Спит. Девушка уехала вечером к подруге. Как ты и просил, мы удостоверились.
— Сигнализация?
— В гостиной отключена. В спальне нет. Но датчик движения на подходе к кровати. Будь осторожен.
— Ждите здесь. Никого не пускайте. Через пятнадцать минут уходите разными путями.
Они кивнули, растворившись в тени лестничной клетки. Нугзар подошел к двери. Достал из кармана не отмычку, а маленький электронный дешифратор – подарок от одного знакомого киберспеца. Приложил к считывателю. Индикатор мигнул зеленым. Замок щелкнул.
Он вошел в квартиру. Пол был покрыт мягким ковром, заглушающим шаги. В огромной гостиной, освещенной лишь огнями города за окном, царил беспорядок из дорогих вещей: брошенная пиджак, ноутбук на столе, пустая хрустальная рюмка. Из приоткрытой двери в спальню доносился храп.
Нугзар стоял на пороге гостиной. Его рука уже тянулась к кобуре под курткой. Он снова почувствовал холодок медальона на груди. Он думал не о человеке за той дверью. Он думал о том, как через несколько часов вернется в постель, к теплу ее тела, и она, спящая, инстинктивно прижмется к нему. Он думал о том, что завтра снова будет делать с Максимом уроки и целовать ее в шею, пока она готовит кофе. Он думал о тишине. О той тишине, которую он покупал ценой вот этих шагов в темноте чужих квартир.
Он сделал шаг вперед, навстречу храпу и темноте спальни. Его лицо в отражении огромного зеркала в прихожей было абсолютно спокойным, почти святым в своей непоколебимой решимости. В эти моменты он не был ни мужем, ни отцом. Он был орудием. Щитом. Темной стороной их благополучия. И он шел делать свою работу, чтобы ее утро могло снова быть спокойным, а ее день – просто хорошим.