5
День в офисе «Норд-Стайл» начался обычно: Наташа подписывала контракты, проводила два совещания, обсуждала смету нового жилого комплекса. Но привычный ритм разбился в три часа дня, когда на ее личный телефон пришло сообщение из трех слов: «Встречай внизу. Срочно».
Она не спрашивала подробностей. Спустилась на парковку, где ее ждал неприметный серый фургон. Двое молчаливых мужчин выгрузили Нугзара. Он был бледен, как полотно, рубашка насквозь пропиталась кровью, но он стоял на ногах, зажимая рукой живот. Его темные глаза встретились с ее, и в них не было паники, только злая, сконцентрированная боль.
— В кабинет, быстро, — сказала Наташа
Она не спрашивала, кто, где, зачем. В ее кабинете уже ждал человек – пожилой мужчина с хирургическим чемоданчиком, вызванный одним звонком. «Свой» врач, который работал на семью еще с тех пор, когда бизнес Наташи только начинал свой путь из тени в легальное поле.
Нугзара уложили на кожаный диван в углу кабинета. Он стиснул зубы, пока врач обрабатывал рваную рану от пули, прошедшей по касательной, но задевшей край брюшной стенки. Кровь шла сильно, но внутренние органы, по счастью, не были задеты. Наташа стояла у окна, спиной к происходящему, и смотрела на серое небо. Ее пальцы сжимали подоконник так, что побелели костяшки. Она не оборачивалась. Не могла. Если бы она увидела его кровь сейчас, в этой, своей, стерильной крепости, что-то внутри нее сломалось бы окончательно.
Врач наложил швы, сделал укол антибиотика, оставил инструкции и исчез так же быстро, как появился. Двое сопровождающих тоже ушли, получив от Наташи короткое: «Потом разберемся».
Оставшись одни, они не говорили. Нугзар лежал на диване, прикрыв глаза, медленно дыша. Наташа села за свой стол. Ей нужно было работать. Нужно было. Но пальцы замерли над клавиатурой, взгляд уперся в монитор, не видя ни цифр, ни букв. В голове пульсировала одна мысль, холодная и тяжелая: «Еще немного — и я бы его потеряла».
Позже Нугзар встал и куда-то ушел.
Наташа не стала его останавливать. Она встала, подошла к бару в углу кабинета, достала бутылку красного вина и бокал. Налила до половины, выпила одним глотком, не чувствуя вкуса. Налила снова. Села в кресло у окна, поджав под себя ноги, и уставилась в одну точку. Вино не пьянило, только притупляло остроту тревоги, превращая ее в тупую, ноющую тяжесть в груди.
Так она просидела несколько часов. Офис опустел. Сотрудники разошлись. За окнами зажглись фонари, и наступил тот час сумерек, когда город кажется безжизненным и чужим. Наташа выпила полбутылки, но не почувствовала облегчения. Она была пуста. Не в силах ни работать, ни думать, ни даже плакать.
В дверь тихо постучали. Она не ответила, но дверь открылась.
Вошел Нугзар.
Он был одет в свежую рубашку, которую кто-то привез из дома, но на плече, поверх ткани, расплывалось темное пятно. Он держался прямо, хотя по лицу было видно, что каждое движение дается ему с трудом. В одной руке он держал плотный конверт из крафтовой бумаги, в другой – небольшую черную сумку.
Наташа не встала. Она смотрела на него, и в ее глазах медленно разгоралось непонимание, переходящее в холодную ярость.
— Ты что, опять? — спросила она. Голос ее был тихим, но в этом шепоте звенел металл.
Нугзар прошел к дивану, сел, положил конверт и сумку на стеклянный столик. Он не ответил сразу. Потом поднял на нее глаза:
— Когда мы выходили оттуда… после первого раза. Встретили не тех, кто должен был встречать. Зацепило плечо. Ерунда.
— Ерунда, — повторила она. В этом слове прозвучало такое презрение, что он на мгновение отвел взгляд. — Ты только что получил пулю в живот. Тебе зашили рану. И ты пошел… куда? Зачем?
Он кивнул на конверт и сумку:
— Твои документы. И деньги, которые ты просила достать. Все чисто. Я не мог оставить это там.
Она закрыла глаза. Медленно, очень медленно, чтобы не дать себе разбить бокал об стену. Потом встала, подошла к бару, налила себе еще полбокала, но пить не стала, просто сжимала ножку бокала, чувствуя, как стекло нагревается от ее пальцев.
— Ты идиот, — сказала она не ему, а пространству. — Ты самый настоящий, клинический идиот.
Он не спорил. Сидел, наблюдая за ней, и в его усталых, болезненных глазах была странная смесь вины и непоколебимого упрямства.
Она поставила бокал на стол, взяла аптечку из ящика стола и подошла к нему. Опустилась на колени перед диваном, бесцеремонно расстегнула пуговицы его рубашки, обнажив правое плечо. Рана была неглубокой – пуля содрала кожу и часть мышцы, кровь уже запеклась, но края воспалились. Она молча обработала рану антисептиком, наложила стерильную салфетку, закрепила пластырем. Пальцы ее были точны и профессиональны, как у хирурга, но Наташа чувствовала, как они дрожат, когда она касается его горячей кожи.
Она закончила и поднялась, оказавшись с ним почти лицом к лицу. Теперь она видела, как он бледен, как запали глаза, как подрагивают пальцы, которыми он застегивает рубашку. Он пережил сегодня два покушения? Или одно, но в два этапа? Она не знала. И не хотела знать. Потому что знание – это ответственность, а она сейчас была не в силах нести даже собственную тяжесть.
Нугзар застегнул рубашку, поднял на нее взгляд. Он видел, что она расстроена. Не так, как обычно, когда злилась или когда что-то шло не по плану. Сейчас она была… пустой. Ее лицо, всегда непроницаемое, сейчас было бесстрастным, но в этой бесстрастности читалась такая глубина отчаяния, что у него перехватило дыхание. Она не плакала. Она была хуже, чем плачущей. Она была сломленной.
— Наташ, — тихо позвал он.
Она не ответила. Стояла перед ним, глядя куда-то сквозь него, и казалась такой хрупкой в своем строгом костюме, что его сердце сжалось.
Он с трудом поднялся с дивана, игнорируя резкую боль в животе и ноющую в плече. Встал перед ней, и она, не поднимая глаз, сделала шаг вперед, уткнулась лбом в его грудь. Не обняла, просто прижалась, как человек, который держится на ногах только потому, что нашел точку опоры.
Нугзар обнял ее. Крепко, как умел только он: всем телом, прижимая к себе так, что она чувствовала биение его сердца, его тепло, запах крови, антисептика и его собственный, неуловимый, такой родной. Он обнимал ее, и его руки гладили ее спину, ее волосы. Мужчина чувствовал, как дрожь, сотрясавшая ее тело, постепенно утихает.
— Все, — прошептал ей в макушку. — Все, Наташ. Я здесь. Живой. Целый.
— Дурак, — глухо ответила Лазарева в его рубашку. — Ты мог умереть дважды за сегодня.
— Не мог, — сказал он просто. — Не имел права.
Она подняла голову, посмотрела на него. В ее голубых глазах блестела влага, но слезы не пролились. Она протянула руку и коснулась его щеки, провела пальцами по скуле, по губам, как будто проверяя, что он настоящий.
— Поехали домой, — сказала она. — Я не могу здесь больше оставаться до.
Гибадуллин кивнул. Взял конверт и сумку, сунул их в карман куртки, висевшей на вешалке. Наташа накинула пальто, взяла ключи. Они вышли из кабинета, и она автоматически нажала кнопку сигнализации на брелоке.
На парковке Нугзар открыл пассажирскую дверь, помог ей сесть. Она хотела возразить, сказать, что она за рулем, но он остановил ее взглядом. Она послушно опустилась на сиденье. Он достал с заднего сиденья мягкий шерстяной плед, укрыл ее ноги, заботливо заправив края.
— Прогреем машину, — сказал он, закрывая дверь.
Сам сел за руль, завел двигатель. В салоне зажурчал теплый воздух. Он снял куртку, оставшись в рубашке, потому что в машине было жарко. Наташа смотрела, как его руки, сильные и уверенные, лежат на руле, как он ведет машину одной рукой, переключая передачи. Она заметила, что он старается не напрягать правое плечо.
Потом он опустил правую руку с руля и нашел ее руку. Их пальцы переплелись. Крепко. Так, что костяшки побелели. Он не говорил ничего. Она тоже молчала. Они ехали по ночному городу, и тишина в салоне была наполнена таким глубоким, таким исчерпывающим смыслом, что любые слова были бы лишними.
Мужчина держал ее руку всю дорогу. Иногда чуть сжимал, и она отвечала тем же. Это был их диалог без слов, без объяснений, без обещаний. Просто «я здесь», «я с тобой», «мы живы».
Когда они подъехали к дому, Нугзар заглушил двигатель, но не торопился выходить. Сидел, глядя на светящиеся окна их квартиры, где спал сын. Рядом с ним Наташа повернулась на сиденье, и он почувствовал ее взгляд.
— Знаешь, чего я хочу? — спросила она тихо. В ее голосе не было обычной деловой твердости, а была какая-то уязвимая, почти детская интонация.
Он повернул голову, встретился с ней глазами. В полумраке салона, подсвеченного только тусклым светом приборной панели, ее лицо казалось совсем молодым, беззащитным.
— Ммм? — издал он вопросительный звук, не решаясь нарушить эту хрупкую тишину.
— Тебя, — сказала она просто.
Гибадуллин посмотрел на замерзшее стекло,на темные окна их дома.Потом снова на нее.
— Здесь? В машине?
Она кивнула, не отводя глаз.
Он вздохнул. Потом потянулся и откинул спинку ее сиденья до упора назад. Развернулся сам, преодолевая боль в плече, и оказался над ней в тесном пространстве между сиденьем и рулём. Его губы нашли ее губы в темноте. Это был не нежный поцелуй. Это было слияние, поглощение, попытка передать через прикосновение все, что нельзя было сказать словами: «Я жив. Я здесь. Я твой».
Она отвечала с той же яростной,жадной силой. Руки вцепились в его спину,чуть ниже свежей повязки,притягивая его к себе,стирая любое расстояние.Плед сполз на пол.Одежда мешала,но они справлялись с ней резкими,точными движениями,как справлялись с любыми препятствиями.Было тесно,неудобно,стекла быстро запотели,скрывая их от внешнего мира.
Это не было наслаждением в привычном смысле.Это было лекарством.Прививкой против страха.Каждым прикосновением,каждым вздохом,каждым стоном,который она подавила,закусив губу,она зашивала ту невидимую рану,что разверзлась в ней сегодня.А он,превозмогая тупую боль в плече,отдавал себя ей без остатка,как единственную и самую надежную клятву.
Когда все закончилось,они еще долго лежали в тишине,в спутанной одежде,дыша на один ритм.Потом он осторожно поднялся,помог ей сесть.Молча привел в порядок ее одежду,потом свою.Поднял плед,с нова укутал ее.
— Теперь пошли домой, — тихо сказал он,проводя большим пальцем по ее мокрой щеке – от пота или от чего-то еще.
— Да, — прошептала она. — Пошли домой.
Они вышли из машины.Он взял ее за руку,и они пошли к дому,к свету в окнах,к сыну,к их общей,хрупкой и нерушимой крепости.На его плече под тканью ныла свежая рана.Но в ее глазах больше не было той ледяной пустоты.Там снова горел знакомый,непоколебимый огонь.Она снова обрела почву под ногами.И он был этой почвой.