4
За окнами давно стемнело, и тишина в спальном районе была густой, почти осязаемой. Наташа лежала в постели, не спала. Свет от электронной книги, которую она держала в руках, мягко освещал ее лицо и строгие складки шелкового постельного белья. Она давно закончила работу, проверила уроки у спящего Максима, прошлась по дому, выключив свет и проверив замки – ритуал, доведенный до автоматизма. Но сон не шел. Она прислушивалась. Не к скрипу половиц или гулу лифта, а к более тонкой, внутренней тишине, которую нарушало только ее собственное дыхание.
И вот, наконец, послышался щелчок двери, едва уловимый скрип паркета в прихожей. Шаги были тяжелыми, усталыми, но старались быть тихими. Наташа выключила книгу и положила ее на прикроватную тумбочку, рядом с подаренными им часами, которые она сняла на ночь.
Она не вышла его встречать. У них было негласное правило: поздние возвращения не требовали встреч. Они требовали пространства и времени, чтобы смыть с себя день, а иногда и нечто большее.
Из-за двери ванной комнаты вскоре донесся звук льющейся воды. Потом, спустя добрых двадцать минут, он стих. Наташа подождала еще пять минут, потом беззвучно встала и вышла из спальни. В коридоре горел ночник, отбрасывая слабый свет на стены. Она подошла к полуоткрытой двери ванной, откуда валил теплый, влажный пар, пахнущий его гелем для душа
Наташа заглянула внутрь. Нугзар стоял спиной к ней, перед большим зеркалом, которое было затуманено конденсатом. Он вытирал шею и плечи большим темным полотенцем. Он был босиком, в одних черных спортивных шортах. Вода катилась по его спине темными дорожками по влажной коже. В свете верхней лампы, пробивавшемся сквозь пар, его тело казалось высеченным из темного мрамора – широкие плечи, рельефные мышцы спины, старый шрам от ножа над левой лопаткой, бледный и гладкий, и новая, еще воспаленная царапина от сегодняшнего «дела». Он двигался медленно, как будто каждое движение требовало усилия. Она видела, как напряжены мышцы его шеи, как он слегка наклонил голову, разминая ее.
Она не постучала, просто вошла. Ее отражение появилось в зеркале рядом с его. Она была в своем темно-синем шелковом халате, бледная, почти прозрачная в этом свете.
— Я тебя разбудил? — спросил он, не оборачиваясь, встретив ее взгляд в зеркале.
— Нет. Не спала.
Он кивнул, продолжая вытираться. Он знал, что она не спала из-за него.
Наташа прислонилась к косяку двери, скрестив руки на груди. Ее взгляд скользил по его спине, по знакомой карте шрамов и напряжения, по влажным темным волосам, собранным в беспорядочные кудряшки на затылке. В этом уставшем, очищенном водой теле, в этой тихой, почти медитативной процедуре вытирания, было что-то невероятно живое и… красивое. Не в общепринятом смысле, а в ее, Наташином. Красота силы, пережившей испытания. Красота надежности, которая даже в изнеможении не сгибалась.
— Ты знаешь, — произнесла она тихо. Её голос в наполненной паром комнате звучал непривычно мягко, почти задумчиво. — Иногда я смотрю на тебя и думаю… ты стал еще красивее, чем когда мы познакомились.
Нугзар замер, полотенце в руке повисло. Он медленно повернулся к ней, оставив свое отражение. Капли воды задержались на его ресницах. Он смотрел на нее, пытаясь прочесть на ее каменном, обычно непроницаемом лице следы иронии или лести. Не нашел.
— Старость, что ли, нравится? — хрипло пошутил он, но в его глазах было нечто большее: удивление, смешанное с сомнением.
— Не старость. — Она сделала шаг вперед, не касаясь его, просто сократив дистанцию. Ее глаза изучали его лицо: новые морщины у глаз, более резкую линию скул. — Тогда ты был… горячим порохом. Вспышкой. Сейчас ты… как обсидиан. Твердый. Гладкий. И если в него посмотреть, можно увидеть глубину.
Она никогда не говорила таких вещей. Никогда. Их отношения строились на делах, на действиях, на молчаливом понимании. Поэзия была из другого мира, чуждого и подозрительного. И оттого эти слова, произнесенные ровным, констатирующим тоном в ванной комнате посреди ночи, ударили в него сильнее любой страстной тирады.
Он протянул руку и коснулся ее щеки тыльной стороной пальцев, еще влажных и теплых. Она не отпрянула.
— Ты сегодня какая-то странная, Наташ. Волнуешься?
— Нет, — ответила она честно. — Просто констатирую факт. Иди, ложись. Ты еле на ногах стоишь.
Она развернулась и вышла, оставив его одного с полотенцем, паром и неожиданным комом тепла где-то под грудной клеткой, там, где обычно был только холодный расчет.
Она вернулась в постель и легла на спину, глядя в темноту потолка. Слышала, как он бродит по кухне, наливая воду, как тихо скрипнула дверь в комнату Максима – проверить. Потом в спальне зажегся слабый свет его телефона, он положил его на зарядку. Матрац прогнулся под его весом, когда он сел на край кровати, спиной к ней.
Он сидел так несколько минут, просто дыша. Потом повернулся.
— Ноги не болят? — спросил он просто.
— Устали, — так же просто ответила она.
Он легонько откинул одеяло в ее ногах, взял одну ее ступню в свои теплые, твердые ладони и начал разминать. Его большие пальцы с точным, почти профессиональным усилием надавливали на свод стопы, на пятку, на каждый палец. Это был не эротический жест, а акт заботы, снятия напряжения, который был между ними давно. Он знал, что ее ноги, несмотря на всю ее выносливость, уставали от долгих часов на каблуках и бесконечного стояния на совещаниях.
Наташа закрыла глаза, позволив волне расслабления растечься от стоп вверх по ногам. Она не говорила «спасибо». Она просто позволила ему это делать. Его пальцы знали свое дело – они умели и калечить, и исцелять. Сейчас они исцеляли.
— Волков больше не будет проблемой, — тихо сказал он, не прекращая движений. — Вопрос решен. Аккуратно.
Она просто кивнула в темноте. Она поняла. И поняла цену этого «аккуратно», читая ее в тяжелой усталости его пальцев.
— «Качество» груза?
— Приемлемое. Будем работать с этими ребятами и дальше.
Он перешел ко второй ступне. В комнате было тихо, только его ровное дыхание и едва слышный шорох его рук.
— Зимин? — спросила она.
— Пока копошится. Но после истории с Волковым, думаю, получит сигнал. На время притихнет.
Он закончил, накрыл ее ноги одеялом и, вместо того чтобы лечь на свою сторону, опустился на нее. Не резко, а тяжело, всем своим весом, прижимая ее к матрацу. Мужчина лег сверху, уткнувшись лицом в пространство между ее шеей и плечом, обхватив ее руками так крепко, что на секунду ей стало трудно дышать. Потом он ослабил хватку, но не отпустил. Он покрывал ее тело поцелуями. В шею, в ключицу, в уголок губ, в закрытые веки. Его губы были горячими, шершавыми.
Наташа обняла его за спину. Ее ладони скользнули по горячей, уже сухой коже, ощущая каждый мускул, каждый позвонок. Она прижала его к себе еще ближе, повернула голову и вдохнула его запах – чистую кожу, горьковатый гель, и под ним тот неуловимый, глубокий, чисто его запах, запах дома и опасности, смешанные воедино. Она вдыхала его, как кислород.
— Я сегодня, — прошептал он ей в ухо, его голос был приглушенным, срывающимся, — когда разговаривал с одним человеком… вспомнил того, в подвале. Помнишь?
Она помнила. Десять лет назад. Еще до Максима. Один из «друзей» ее отца, который решил, что наследница бизнеса – лакомый кусок, и попытался взять то, что ему не принадлежало. Нугзар тогда был просто ее яростным, безрассудным телохранителем, влюбленным в нее до одержимости. Он нашел того человека. В подвале заброшенного цеха. И решил вопрос. Навсегда. Именно за это он и отсидел свой единственный год. Наташа тогда еще не имела такой власти и связей, чтобы предотвратить арест, но сумела так повлиять на ход дела, что ему дали минимальный срок, а потом и условно-досрочное. Это был их первый общий грех. Их клятва кровью.
— Помню, — выдохнула она.
— Я тогда убил его ради тебя, — продолжил он. В его голосе не было ни гордости, ни сожаления. Только простая, страшная правда. — И сегодня, глядя на этого нового… я понял. Ради тебя, ради нашего сына, ради этого… — он обвел рукой темную комнату, их общую крепость, — я убью и второго. И третьего. Сколько потребуется. Без колебаний.
Она знала, что это правда. Она всегда это знала. И в этом была и ужасающая цена их мира, и его несокрушимая основа.
— Я не боюсь, что ты сядешь снова, — тихо сказала Наташа, гладя его по спине. Ее голос был спокоен, аналитичен. — Тот год… это была моя ошибка. Я недооценила связи того ублюдка. Сейчас все иначе. Сейчас, если что, я не стану давать взятки следователям, Нугзар.
Он приподнялся, опершись на локти по бокам от ее головы, чтобы видеть ее лицо в полумраке.
— Что ты сделаешь?
— Я сожгу все дотла, — ответила она, глядя ему прямо в глаза своим холодным, стальным взглядом. — Все контракты, все связи, все доказательства. Я подожгу наш легальный бизнес, если понадобится, чтобы создать дымовую завесу. Я вывезу тебя и Максима туда, где тебя не найдут, пока не уляжется пыль. А потом мы начнем сначала. Взятка – это слабость. Это просьба. Я больше ни о чем не буду просить.
Он смотрел на нее, и в его глазах загорелся странный огонь не страсти, а дикого, безграничного признания. Это была его Наташа. Не просто женщина, которую он любил. А сила природы, стратег, готовая на тотальную войну ради своего. Его партнер во всем, без остатка.
Он снова опустился на нее, прижавшись губами к ее губам в долгом, безвоздушном поцелуе, в котором была и благодарность, и клятва, и обещание.
— Ладно, — прошептал он, отрываясь. — Тогда я постараюсь не попадаться.
— Постарайся, — она легонько толкнула его на бок. — А сейчас спи. Завтра рано вставать.
Он перекатился на свою половину кровати, потянул одеяло. Через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким. Наташа лежала на боку, спиной к нему, но чувствуя всем телом его тепло. Она думала о его словах, о своих словах. О том, как легко, почти буднично, они говорили об убийствах, тюрьмах и поджогах. И это не было ужасом. Это было… любовью. В том извращенном, единственно возможном для них формате. Любовью, выкованной в огне и крови, крепче любой идиллии.
Она дотянулась до его руки, лежавшей на одеяле, и сцепила свои пальцы с его. Во сне он ответил на рукопожатие, крепко сжав ее ладонь. И только тогда Наташа закрыла глаза, позволив сну наконец унести ее. Дом был в сборе. Крепость охранялась. Баланс, хрупкий и кровавый, был восстановлен до следующего утра.