Смысл жизни | Billie Eilish

Смысл жизни — это не способность найти идеальные слова, чтобы оправдаться. Слова слишком часто подводят нас: они застревают в горле, звучат фальшиво или ранят тех, кого мы любим сильнее всего. Настоящий смысл прячется в зазорах между фразами: в том, как дрожит чашка кофе в чужих пальцах, как человек опускает взгляд и как он упрямо не уходит, даже когда ему указали на дверь. Нам кажется, что мы должны постоянно что-то решать, но иногда достаточно просто выдержать чужое присутствие.

Артс-Дистрикт в полдень встретил Алекс ровным, мягким калифорнийским солнцем и прохладным ветром, который лениво гонял по асфальту сухие листья и обрывки каких-то флаеров. Никакой удушающей жары — обычный день, когда плотная кожаная куртка поверх рубашки ощущалась идеальной защитой от внешнего мира.

Алекс резко затормозила у края тротуара. Цепь её старого велосипеда глухо звякнула, а в металлической корзинке сзади подпрыгнул пустой скетчбук, который она по привычке прихватила с собой. Пальцы, сжимавшие руль, затекли и побелели. Пока она крутила педали от самой мастерской, в её голове крутилась только одна мысль: «Зачем?». Злость не прошла, она просто трансформировалась в глухое, тяжелое раздражение.

Она спрыгнула с велосипеда и пристегнула колесо к ржавой трубе дорожного знака. На ней всё еще были рабочие джинсы со следами акрила, а на скуле — то самое синее пятно, которое она принципиально не стала смывать. Её личный маркер чужого эгоизма.

Галерея стояла чуть поодаль, прячась в тени раскидистого дерева. Прямо на широком бетонном парапете, поджав под себя ноги в массивных кроссовках, сидела Билли.

На ней было безразмерное черное худи и темная кепка, козырек которой полностью скрывал верхнюю половину лица. Капюшон натянут, руки спрятаны в карманах. Она сидела неподвижно, как монолитный кусок угля, и только носок её кроссовка постукивал по серому бетону. Рядом с ней сиротливо стояли два бумажных стаканчика с кофе.

Алекс подошла вплотную. Шаги её тяжелых ботинок прозвучали отчетливо, но Билли даже не шелохнулась, только постукивание кроссовка прекратилось.

— Я пришла, — сухо бросила Алекс. В её голосе была стена. Толстая, холодная стена мастерской, которую она возводила два дня.

Билли медленно подняла голову. Под козырьком кепки была её привычная, слегка хмурая мимика, но взгляд казался непривычно прямым и тяжелым. Кожа выглядела бледной, без капли студийного лоска.

— Привет, Хейз, — негромко сказала она.
Голос звучал твердо, но вкрадчиво. — Я думала, ты проигнорируешь. Имела полное право.

— Я и хотела проигнорировать, — Алекс не стала садиться. Она осталась стоять, засунув руки в карманы куртки, всем своим видом показывая, что задерживаться здесь не собирается. — Но подумала, что будет честнее сказать тебе в лицо: если ты позвала меня сюда, чтобы снова разыграть сцену «Билли Айлиш и её раненое эго», то лучше закрой рот прямо сейчас. Я не твоя прислуга и не нанималась работать громоотводом для твоих истерик в студии.

Билли дернула уголком губ — не то усмешка, не то сухая судорога. Она вытащила одну руку из кармана худи. Пальцы были усыпаны тяжелыми серебряными кольцами, и она принялась медленно крутить то, что было на большом пальце.

— Я вчера была в Хайленд-Парке, — глухо произнесла она, полностью проигнорировав выпад Алекс.

— Мне плевать, где ты была, Билл, — жестко оборвала её художница.

— Да подожди ты, Хейз, послушай, — Билли подняла на неё взгляд, и в нем промелькнуло что-то живое, упрямое. — Я уехала к родителям. В три часа ночи. Завалилась в дом, разбудила собаку. Шарк прыгнул на меня, измазал все штаны слюнями и этой своей короткой шерстью, которую потом хрен отлепишь. Мама вылезла из спальни, сонная, злая, заставила меня пить чай с ромашкой. Он воняет аптекой, ты же знаешь.

Алекс нахмурилась, но промолчала. Напор её злости наткнулся на эту странную, абсолютно неформатную бытовуху.

— Я весь день просидела на крыльце в старых пижамных штанах, которые мне коротки уже года три, — Билли продолжала крутить кольцо, глядя теперь на свои кроссовки. — Мама таскала мне почищенные яблоки, напевала что то из семидесятых. И я сидела, смотрела на эти чертовы дольки и думала о том, что я вела себя как кусок дерьма.

Она сделала паузу, шумно выдохнув через нос. Никаких соплей, никакого раскаяния на публику. Просто констатация факта.

— Когда ты нарисовала тот вихрь на доске... меня переклинило. Финн начал давить, втирать про «визуал». А я посмотрела на твой маркер и поняла, что ты залезла мне прямо под ребра. Своим ключом, своими разговорами в дайнере. Ты вытащила из меня то, что я обычно пакую в коробку и прячу поглубже. Мне стало страшно, что они все сейчас увидят, какая я пустая внутри, когда не пою. И я стерла рисунок, чтобы стереть это дурацкое чувство, что я перед тобой голая стою.

Билли наконец перестала мучить кольцо и протянула Алекс один из бумажных стаканчиков.

— Я наговорила лишнего. Про зеркало, про упаковку. Это была чушь, Хейз. Я просто испугалась того, как быстро ты стала для меня... нормальной. Не фанаткой, не критиком, а человеком, с которым можно просто молчать. Я привыкла, что люди уходят сами, и решила выставить тебя первой. Чтобы не ждать удара.

Алекс смотрела на стаканчик в руке Билли. Внутри неё всё еще слабо вибрировала обида, но этот рассказ про мамины яблоки, собачью шерсть и глупый страх перед собственной искренностью медленно, но верно пробивал её защиту. В этой Билли не было пафоса индустрии. Была просто девчонка, которая совершила глупость от банальной паники и теперь, как умела, пыталась это признать.

Алекс медленно вытащила руку из кармана куртки и взяла кофе. Крышка была теплой, но не горячей. Она сделала глоток — горький, чистый вкус без сахара мгновенно осел на языке.

Она молча опустилась на бетонный парапет рядом с Билли, оставив между ними добрых полметра дистанции. Ветер шелестел листвой над их головами, донося звуки проезжающих по Артс-Дистрикт машин.

— Твоя мама права, Айлиш, — негромко сказала Алекс, разглядывая противоположную сторону улицы. — Ты трусиха. И характер у тебя паршивый.

Билли едва заметно расслабила плечи, но капюшон снимать не стала.

— Знаю, — коротко бросила она. — Но чай с ромашкой — всё равно отстой.

Алекс улыбнулась. Едва заметно, самым краешком губ, но стена между ними окончательно рухнула, оставив вместо себя лишь легкое, понятное обоим напряжение.

— Еще раз сотрешь то, что я рисую в твоем присутствии, — Алекс повернула к ней голову, и её зеленые глаза сузились, — и я пристегну свой велосипед к дверям твоей студии, а ключ выброшу в океан. Будешь петь менеджерам в тишине.

Билли наконец повернула лицо к Алекс. Под козырьком кепки мелькнула её привычная, немного дерзкая, но теперь абсолютно расслабленная ухмылка.

— Договорились, Хейз, — тихо сказала она.

Она не стала лезть с объятиями, но её рука в серебряных кольцах легла на бетон совсем рядом с рукавом кожаной куртки Алекс. Лед тронулся, и хотя до полного штиля было еще далеко, вакуум вокруг них наконец наполнился обычным, живым воздухом.