Смысл жизни | Billie Eilish

Смысл жизни — это не способность изолировать себя от боли. Раньше казалось, что если построить вокруг своего сердца достаточно толстые стены, то никто во всем мире не сможет тебя ранить. Но, оказавшись в абсолютном, стерильном вакууме, ты вдруг понимаешь: стены, которые так надежно защищают тебя от внешнего хаоса, одновременно лишают тебя кислорода. Одиночество не лечит. Оно не затягивает раны, а просто консервирует твою слабость, превращая живую ткань в холодный, застывший гипс.

Запах растворителя в мастерской всегда действовал на Алекс как наркоз. Он въедался в кожу под ногтями, пропитывал тяжелые нити старых фланелевых рубашек и оседал на языке горьковатым химическим привкусом. Это был запах её личной территории. Мира, где всё подчинялось законам композиции, где любой хаос можно было укротить правильным взмахом мастихина, а любую ошибку — просто соскоблить со стены или перекрыть плотным, безжалостным слоем титановых белил.

Но последние сорок восемь часов краска не слушалась.

Алекс стояла перед огромным, натянутым на подрамник холстом, переминаясь с ноги на ногу на холодном дощатом полу. На ней были старые джинсы, колени которых давно побелели от частых стирок и пятен засохшего акрила, и огромная мужская рубашка, застегнутая всего на три центральные пуговицы. Рыжие волосы, обычно собранные, сейчас диким, растрепанным облаком падали на плечи, мешая обзору.

В руке она сжимала широкую кисть, с которой на пол медленно, с тяжелым глухим стуком, падала густая капля серо-синей масляной краски. Пятно на деревянных половицах росло, напоминая маленькую лужу грязной дождевой воды, но Алекс было плевать. Она смотрела на холст и видела там только абсолютное, монументальное поражение.

Она пыталась писать шторм. Пыталась вернуть то самое ощущение контролируемого безумия, которое всегда спасало её во время творческих кризисов.

Но вместо глубокого, живого океана на ткани получалась какая-то мертвая, пластиковая мазня. Линии выходили сухими, цвета — глухими, будто из них выкачали весь свет.

Это была не живопись. Это была попытка заделать дыру в стене гнилыми досками.

— Черт бы тебя побрал, — негромко, но отчетливо произнесла Алекс в пустую комнату.

Её собственный голос показался ей чужим, слишком плоским в этой звенящей тишине. Она с силой швырнула кисть в жестяную банку из-под персиков, наполовину заполненную скипидаром. Брызги полетели во все стороны, несколько темных капель украсили и без того грязную штанину, но Алекс даже не вздрогнула.

Она отошла к окну, уперевшись руками о белый, забрызганный акрилом, подоконник, а лбом в прохладное, покрытое легким слоем уличной пыли стекло. За окном Лос-Анджелес жил своей привычной, взрослой, безразличной жизнью.

Солнечные лучи резали крыши соседних домов, превращая мрачный бетон в подобие золотых слитков, а в воздухе лениво кружились пылинки. Город плавился под полуденным зноем, а внутри у Алекс было холодно. Так холодно, будто её завернули в плотную, мокрую холстину и оставили сохнуть на сквозняке.

Два дня. Два дня тишины от человека, который еще три ночи назад сидел в старом дайнере и держал меня за руку, поедая картошку с горой сырного соуса и похвалой моей бунтарской черной мазни на чистой и невинной белой доске в студии.

Алекс закрыла глаза, но темнота под веками не принесла облегчения. Напротив, она сразу же услужливо нарисовала ей лицо Билли в тот злополучный полдень в студии «Сансет». Этот взгляд — дикий, загнанный, полный яростного, почти детского желания ударить поболезнее, прежде чем ударят её саму. И то, как грязно, рвано и страшно серая губка уничтожала этот самый черный маркерный вихрь на белой доске. Билли стирала не просто рисунок. Она с мясом вырывала ту тонкую, едва уловимую искренность, которую они умудрились соткать между собой среди ночных дорог и дешевого фастфуда.

«Ты — просто часть этой упаковки. Удобное зеркало».

Слова до сих пор сидели под кожей, как мелкие, стеклянные занозы. Стоило сделать глубокий вдох — и они впивались в легкие. Алекс привыкла, что люди искусства бывают эксцентричными, злыми, изломанными. Она сама была не сахар. Но Билли... Билли ударила туда, где броня Хейз была тоньше всего. В её веру в то, что за всем этим глянцевым шумом мировой славы еще осталась живая, не испорченная контрактами душа.

Оказалось, броня Билли Айлиш была сделана из куда более жесткого материала. Из эгоизма и страха.

Алекс отошла от окна и подошла к старому, потрепанному дивану, на котором горой лежали эскизы, старые журналы и забытая одежда. На самом краю, среди этого творческого беспорядка, лежал её телефон.

Он молчал. Точнее, он вибрировал несколько раз за утро, но Алекс заставила себя не подходить к нему. Она упрямо строила свой вакуум. Возводила стены, заталкивала себя в привычное одиночество, убеждая внутренний голос, что так правильно. Что тишина мастерской — это всё, что ей нужно.

Но тишина больше не лечила. Она давила на барабанные перепонки, как глубина океана.

Алекс медленно протянула руку и взяла смартфон. Экран загорелся, отражая её бледное, осунувшееся лицо с растрепанными рыжими прядями. В уведомлениях висело несколько пропущенных от Финна — он, очевидно, пытался сгладить углы, но Алекс не ответила ни на один. Ей не нужны были посредники в чужой драме.

А чуть ниже светилось текстовое сообщение от нее. От Билли. Строчки текста, которые пробили её выстроенные стены с легкостью архивного ножа, режущего старую бумагу.

«Я знаю, что ты меня проигнорируешь. И имеешь полное право. Но я буду ждать тебя завтра в полдень у той галереи в Артс-Дистрикт. Помнишь? Где лучший кофе без сахара. Если ты не придешь — я пойму. Но я буду там».

Алекс перечитала текст раз пять. Каждое слово казалось тяжелым, как свинец, и одновременно каким-то... неуклюжим. В этих строчках не было привычной для Билли защитной иронии. Не было пафоса, не было попытки перевернуть всё в шутку или свалить вину на тяжелый день. Это было сухое, приземленное признание вины от человека, который, кажется, вообще не умел просить прощения.

Алекс бросила телефон обратно на диван и зашагала по мастерской, меряя шагами расстояние от стены до стены.

— Идиотка, — прошептала она, обращаясь то ли к Билли, то ли к самой себе. — Какая же ты идиотка, Айлиш.

Полдень. До полудня оставалось чуть меньше сорока минут. Артс-Дистрикт был примерно в пятнадцати минутах езды.

Внутренний голос Алекс — тот самый, прагматичный, взрослый и циничный, который помогал ей выживать в этом городе — кричал, чтобы она осталась. «Зачем тебе это? — спрашивал он. — Зачем тебе снова лезть в этот костер? Чтобы она еще раз вытерла о тебя ноги, когда у неё случится очередной приступ звездной паники? Ты художница, Хейз. Твое дело — рисовать, а не работать психотерапевтом для малолетних поп-икон».

Все аргументы были железными. Логичными. Безупречными.

Алекс остановилась перед зеркалом, висевшим у двери. Из темной амальгамы на неё смотрела девушка с усталыми глазами и следами синей краски на скуле.
Она выглядела так, будто только что вышла из затяжного боя, в котором никто не победил. Она могла остаться здесь. Могла запереть дверь на все три замка и сделать вид, что этих двух месяцев в её жизни просто не было. Что не было ночного «Нормса», не было запаха дождя в машине, не было тех удивительно теплых пальцев Билли, накрывших её ладонь на липком пластиковом столе дайнера.

Она могла вернуться в свой идеальный, чистый вакуум.

Но Алекс вдруг поняла одну простую, пугающую вещь: в этом вакууме больше не было жизни. Билли своим дурацким, эгоистичным и разрушительным вихрем умудрилась разбить стекло её теплицы. И сколько бы Алекс ни пыталась склеить осколки, внутрь уже ворвался настоящий, грязный, пахнущий бензином и искренностью воздух улицы. Ей уже было душно в собственной тишине.

— К черту всё, — выдохнула Алекс.
Она не стала переодеваться. Не стала смывать краску со скулы или расчесывать дикие рыжие волосы. Она просто натянула поверх рубашки свою старую, поношенную кожаную куртку, в кармане которой глухо звякнул тот самый ключ — ржавый, бесполезный, но единственный реальный проводник между их мирами.

Схватив с дивана телефон, она быстрыми шагами вышла из мастерской, даже не взглянув на испорченный холст.

Спускаясь по скрипучей лестнице вниз, Алекс чувствовала, как сердце начинает биться в каком-то рваном, синкопированном ритме, очень похожем на тот самый тяжелый бит из студии Финнеаса.

Ей было страшно? Да. Она злилась? Безумно. Но впервые за эти сорок восемь часов она чувствовала, что снова дышит.
Она ехала в Артс-Дистрикт не для того, чтобы мириться. И не для того, чтобы устраивать сцены. Ей просто нужно было увидеть это «зеркало» лицом к лицу, без посредников, без софитов и без губок для стирания маркеров. Ей нужно было понять, осталось ли под черно-белым глянцем чужой славы хоть что-то, ради чего стоило ломать свои стены.

Старенький велосипед Алекс с противным скрипом вывернул на залитый солнцем бульвар, унося её навстречу полуденной жаре и той самой девчонке в оверсайзе, которая сейчас, скорее всего, сидела на бетонном парапете у галереи, пряча глаза под козырьком кепки и упрямо надеясь на чудо.