Глава 9
Алекс смотрела на чистый лист, как на открытый люк в бездну. В её мире белое пространство было угрозой — оно требовало заполнения, требовало смысла, требовало стать чем-то большим, чем просто «отсутствие тьмы».
Билли не отпускала ее руку. Ее пальцы были прохладными, сухими и удивительно сильными для человека, привыкшего порхать по сцене. Этот контакт был для Алекс как оголенный провод — опасно, нелогично и невозможно отстраниться.
— У меня нет красок для «света», Билли, — выдохнула Алекс, глядя на свои перепачканные графитом ладони. — У меня есть только уголь и этот проклятый пепельный оттенок, которым я закрашиваю всё, что боюсь потерять.
— Тогда используй то, что есть, — Билли чуть наклонилась, ее лицо оказалось в опасной близости от моего, а в глазах читалась не столько насмешка, сколько отчаянная жажда. — Но не рисуй монстра. Нарисуй меня такой, какой ты меня видишь без этих твоих метафор о переломах. Нарисуй меня живой.
Алекс вздрогнула. Впервые за много лет она почувствовала, как ее привычная «философия» — этот бронированный панцирь цинизма — дает трещину. Она всегда считала, что любовь — это насилие, что близость — это всегда риск быть уничтоженной. Но сейчас, глядя на Билли, она вдруг отчетливо поняла: она боялась не того, что ее разрушат. Она боялась, что ее заставят измениться. Что, если она признает существование света, ей придется перестать быть той «девушкой с блокнотом», которая так уютно прячется в своей тени?
Алекс медленно, почти неуверенно потянулась за карандашом. Она взяла не свой привычный толстый жирный угольный карандаш. Она взяла тонкий, почти невесомый грифель, которым делала самые первые наброски.
Первая линия была дрожащей. Она провела ею по бумаге, очерчивая подбородок Билли. Линия не была «кривой» в привычном понимании — она была плавной, почти неуловимой.
Алекс затаила дыхание. Она не добавила привычную «тень страха» под глазами. Она оставила пространство открытым, незаполненным.
Билли не шевелилась. Она просто наблюдала. Алекс рисовала ее — не как икону, не как «звезду», не как персонажа клипа. Она рисовала человека, который сидит в ее мастерской, заваленной красками, человека, чьи волосы — смесь бесконечной ночи и раскаленного красного пламени — сейчас были не символом боли, а просто чертами ее лица.
Прошло пять минут? Десять? Время в мастерской тянулось, как густая смола. Когда Алекс закончила, ее руки мелко дрожали. На бумаге не было «тьмы». Там было лицо. Просто лицо. Уязвимое, живое, без рваных краев, характерных для ее стиля.
Алекс медленно отложила карандаш и отошла назад, врезавшись спиной в стол. Она смотрела на рисунок и чувствовала себя так, будто с неё содрали кожу.
Билли подошла к столу. Она долго смотрела на набросок. Ее напряженные плечи вдруг расслабились. Она повернулась к Алекс, и в ее глазах не было триумфа. Там была тихая, почти болезненная благодарность.
— Вот, — тихо сказала Билли, указывая на рисунок. — Видишь? Ты не нарисовала ни одного «монстра». Ты не ломала мне кости на бумаге.
— Это... это неправильно, — Алекс всё ещё не могла прийти в себя. — Это слишком... просто.
— Это и есть жизнь, Хейз, — Билли подошла вплотную, сократив расстояние между ними до нескольких миллиметров. Она осторожно провела пальцем по линии, нарисованной Алекс. — Она не всегда состоит из крови и переломов. Иногда она состоит из таких простых моментов, когда ты просто... позволяешь чему-то существовать рядом с собой, не пытаясь уничтожить это своей философией.
Алекс почувствовала, как к горлу подступает ком. Вся выстроенная ею система защиты — что мир враждебен, что близость неизбежно ведет к катастрофе — сейчас казалась ей смешной и такой незначительной.
Сомнения, которые посеяла в ней Билли, теперь стали ее собственными.
— Я не знаю, что с этим делать, — прошептала Алекс. — Если я приму это... если я признаю, что ты права... то кем я стану?
Билли усмехнулась, и в её взгляде мелькнула та самая искорка «агента хаоса». — Мы станем двумя людьми, которые больше не боятся смотреть в зеркало, даже если там нет отражения. А теперь... — она внезапно подмигнула, вернувшись к своему привычному, слегка дерзкому тону, — давай отпразднуем это «преступление против твоей философии». У меня в машине есть пакет с какими-то нереально калорийными пончиками, которые я купила в аэропорту, и они уже почти остыли.
Алекс рассмеялась — коротко, удивленно, почти не узнавая собственный голос.
— Пончики посреди ночи? Серьезно?
— Смертельно, — кивнула Билли, направляясь к выходу. — И если ты еще хоть раз назовешь это «неправильным», я заставлю тебя нарисовать автопортрет с улыбкой. А это, поверь, будет самый страшный кошмар в твоей карьере.
Алекс осталась стоять в центре мастерской, глядя на набросок. Она знала, что этот лист бумаги — начало чего-то опасного. Чего-то, что может всё изменить, если она вовремя не вернётся в свою «нору». Но, глядя на дверь, за которой скрылась Билли, она поняла, что не хочет возвращаться.
Она выключила верхний свет, оставив лишь дрожащий отблеск настольной лампы, который падал на свежий набросок. Лицо Билли на бумаге казалось пугающе живым, лишенным привычной «индиговой» меланхолии, которой она обычно пропитывала каждый штрих.
Рыжеволосая вышла из студии в густую влажную лос-анджелесскую ночь. Воздух здесь всегда был пропитан запахом асфальта, океанской соли и выхлопных газов — Алекс считала эту смесь единственным настоящим ароматом этого города.
Билли ждала ее у черного неприметного внедорожника, припаркованного в тени. Она сидела на капоте, болтая ногами, и в тусклом свете уличного фонаря ее рыжие корни волос казались чем-то чужеродным, почти волшебным. Она выглядела не как мировая знаменитость, а как девчонка, которая только что совершила взлом с проникновением, только вместо ценностей вынесла из мастерской Алекс ее защитный панцирь.
— Ты долго, — бросила Билли, спрыгивая на асфальт. — Я уже почти доела второй пончик.
Алекс подошла ближе, чувствуя себя странно невесомой. Это было похоже на прыжок с трамплина: ты уже в воздухе, пути назад нет, только свист ветра в ушах.
— Твои пончики — единственное, что связывает меня с реальностью в последние полчаса, — отозвалась Алекс, пытаясь вернуться к своему обычному тону.
Билли рассмеялась и протянула ей бумажный пакет. — Забудь на сегодня о реальности. Садись. Мы едем туда, где свет никогда не бывает «лживым», как ты выразилась.
Алекс села на пассажирское сиденье. В салоне пахло дорогой кожей, парфюмом Билли и чем-то неуловимо домашним — старыми свитшотами, валявшимися на заднем сиденье. Билли завела мотор, и под ними мягко заурчал двигатель внедорожника.
— Куда мы едем? — спросила Алекс, вцепившись пальцами в край сиденья.
— В обсерваторию Гриффита, — Билли вывернула руль, и машина плавно тронулась с места. — Но не к главным телескопам, где толпятся туристы. Чуть ниже есть тропа, которая выходит на склон. Ты увидишь город таким, каким его видят совы. Никаких людей, никаких «социальных ролей». Только гигантское полотно огней, которое ты так любишь изучать.
Они ехали по ночным шоссе, и Алекс ловила себя на том, что смотрит не на дорогу, а на профиль Билли. В свете проносящихся мимо фонарей ее лицо постоянно менялось: то было строгим, то расслабленным, то почти детским.
— Зачем ты это делаешь? — тихо спросила Алекс, нарушив ритмичный гул шин. — Зачем ты тратишь время на то, чтобы вытащить меня из моей «норы»? Ты ведь могла просто купить мои картины и забыть об их авторе. Так было бы проще.
Билли помолчала, глядя на дорогу. Ее руки на руле были крепко сжаты.
— А кто сказал, что я ищу «простой» путь? — она бросила на Алекс быстрый взгляд. — Мне не нужны твои картины, Алекс. Мне нужно было увидеть, что кто-то еще в этом мире смотрит на вещи так же предвзято, как и я. Ты — единственный человек, с которым я могу молчать, не чувствуя, что меня вот-вот попросят спеть или дать интервью.
Она резко свернула на серпантин, ведущий к холмам.
— Твоя тьма... она меня не пугает. Она мне понятна. Я просто хочу, чтобы ты поняла: даже в самой глубокой тьме есть свет, и он не обязательно должен быть фальшивым. Иногда это просто свет от другого человека.
Алекс замолчала. Слова Билли ударили под дых, но это была не боль. Это было тепло, которое она так долго запрещала себе чувствовать.
Она открыла окно, впуская в салон прохладный ночной воздух, и впервые за долгое время позволила себе не анализировать свои мысли, а просто быть — здесь, в этой машине, рядом с человеком, чьи волосы горели в ночи, как маяк.
— Мы почти приехали, — Билли снизила скорость и припарковалась на обочине, скрытой за деревьями. — Готова увидеть, как выглядит твой «распад» с высоты птичьего полета?
Алекс кивнула, сама не зная, к чему именно она готовится — к виду ночного города или к тому, что произойдет с ней самой, когда она выйдет из машины.
Они вышли из машины, и ночной воздух Гриффит-парка, пропахший шалфеем и остывающими камнями, тут же окутал их. Алекс инстинктивно плотнее закуталась в свою безразмерную серую толстовку, скрывающую хрупкие плечи.
В свете фонарей ее длинные густые рыжие волосы казались почти медными и рассыпались по плечам беспорядочными волнами, которые она безуспешно пыталась усмирить. Ее лицо с мягкими чертами, тонкими линиями и пронзительными ярко-зелеными глазами создавало невыносимый диссонанс с тем, что творилось у нее внутри.
Люди часто принимали эту «милость» за слабость. Они ждали от нее улыбок и легкости, но в глубине ее зеленых глаз застыло холодное понимание того, как устроен этот мир — через призму энтропии и распада.
Билли обернулась, уперевшись локтями в капот. Ее взгляд задержался на Алекс чуть дольше, чем того требовала вежливость. В этом взгляде читалось странное любопытство — смесь восхищения и легкого раздражения от того, насколько сильно внешность Алекс противоречит ее «черному» мировоззрению.
— Знаешь, Хейз, — негромко произнесла Билли, и уголок её губ едва заметно приподнялся. — Твое лицо — это какое-то преступление. Ты выглядишь так, будто только что сошла с рекламного плаката весенней коллекции, а в голове у тебя — кладбище всех надежд этого города. Это сбивает с толку.
Алекс нервно поправила прядь рыжих волос, упавшую на глаза, и ее зеленые глаза на мгновение сверкнули в темноте, как изумрудное стекло в грязной луже. — Моя внешность — это просто оболочка, которая никого не касается, — сухо отозвалась она. — Люди видят «милую девушку», и мне это даже на руку. Пока они думают, что я безобидна, я успеваю нарисовать то, что вызывает у них ужас. Мои острые углы внутри, а не снаружи.
— Неправда, — Билли покачала головой, и её чёрно-красные волосы мягко колыхнулись в такт движению. — Ты прячешься за этой «миловидной внешностью», как за броней. Ты думаешь, что если выглядишь как мечта, то реальность тебя не коснётся? Но посмотри туда.
Она кивнула в сторону обрыва. Лос-Анджелес внизу раскинулся бесконечным ковром из золотых, белых и синих искр.
Они подошли к самому краю обрыва. Алекс чувствовала, как ветер развевает ее волосы, а свет города отражается в ее зеленых глазах, придавая им странное, почти неземное сияние. Весь ее внутренний манифест о «любви как переломном моменте» здесь, на этой высоте, казался мелочным.
— Ты посеяла во мне сомнения, — вдруг тихо призналась Алекс, не глядя на спутницу. — Весь вечер я думаю о том, что если ты права... если любовь и близость — это не уничтожение, то я просто зря потратила последние четыре года, возводя эти стены. Мне было комфортнее быть «сломанной», чем признать, что я просто боюсь тепла.
Билли подошла ближе и встала рядом.
— Четыре года — это ерунда, Алекс. Важно не то, сколько времени ты возводила стены, а то, хватит ли тебе смелости проделать в них хотя бы одно окно.
Алекс повернула голову, и на мгновение их взгляды встретились — пронзительный зеленый против холодного, прозрачного взгляда Билли.
— И что я там увижу?
— Себя, — Билли наконец посмотрела на неё с какой-то новой, пугающей серьёзностью. — Не ту «милую художницу», которая должна соответствовать чьим-то ожиданиям. А Алекс, которая может просто стоять на холме и не ждать, что небо обрушится ей на голову.
Алекс почувствовала, как ее привычный сарказм — верный пес — поджал хвост и замолчал.
Реакция Билли всегда была обезоруживающей: она видела Алекс насквозь, не обращая внимания на предательскую внешность, которая так мешала Алекс быть «тьмой», которой она так гордилась.
— Боюсь, что если перестану рисовать монстров, — прошептала Алекс, глядя на свои испачканные руки, которые так не вязались с её утончённым профилем, — то перестану быть собой.
— Тогда нарисуй меня еще раз, — Билли сделала полшага назад, раскинув руки в стороны. — Завтра. В своей мастерской. Нарисуй меня так, будто мы здесь одни во всей вселенной. Без философии. Без боли. Просто... мы.
Алекс смотрела на нее, и впервые за долгое время ей не хотелось добавить в этот момент ни капли черного. Она просто стояла там, рыжеволосая, с горящими зелеными глазами, и понимала, что ее броня дала первую, самую глубокую трещину.
Айлиш протянула руку и, помедлив секунду, осторожно заправила выбившуюся рыжую прядь за ухо Алекс.
Ее пальцы коснулись кожи — мимолетно, как удар током. Алекс не шелохнулась, хотя все ее нутро кричало, что нужно бежать.
— Поехали домой, — тихо сказала Билли, убирая руку. — На сегодня откровений достаточно. Тебе нужно свыкнуться с мыслью, что я тебя раскусила.
Они молча вернулись к машине. Всю дорогу Алекс смотрела в окно, видя в стекле свое отражение и свои зеленые глаза, которые теперь казались ей чужими.
Сомнения, посеянные Билли на крыше музея, пустили корни.
«Может быть, я и правда трачу свою жизнь на борьбу с самой собой?» — эта мысль пугала ее больше, чем перспектива остаться без гроша.
Когда внедорожник затормозил у ворот ее мастерской, Алекс уже знала: завтрашний день не будет прежним. Она не просто будет рисовать Билли. Она попытается понять, кто такая «Алекс Хейз» без своего привычного щита из тьмы.
— Спокойной ночи, Хейз, — бросила Билли, когда Алекс выходила из машины. — Увидимся завтра.
Алекс ничего не ответила. Она зашла в мастерскую, закрыла дверь на все замки и долго стояла в темноте, слушая, как отъезжает машина. Ей казалось, что в воздухе все еще витает запах Билли и это невыносимое, пугающее обещание новой откровенности.
———
Пишу день и ночь, вдохновение накрывает огромным цунами из-за кое кого ;). Как вам читается вообще? Не скучно?
———