Глава 8
Ночь на крыше музея оставила после себя странное послевкусие — как металлический привкус крови во рту после долгого бега. Алекс вернулась в свою мастерскую, но стены, которые раньше казались крепостью, теперь давили на нее. Она смотрела на свои работы и видела в них не «истину», а бесконечное повторение одного и того же страха.
Билли стала приходить чаще. Без предупреждения, без охраны, возникая на пороге, как помехи на телеэкране.
Она не просила кофе, не рассматривала новые холсты. Она просто садилась на подоконник, грызла заусенцы и смотрела, как Алекс возится с углем.
— Почему ты никогда не рисуешь свет? — спросила однажды Билли, когда за окном вовсю полыхал закат, окрашивая мастерскую в тревожный оранжевый цвет.
Алекс не обернулась. Она яростно заштриховывала тень под скулой на наброске.
— Свет — это ложь, Билли. Он ослепляет, скрывает детали, делает все плоским и понятным. Истинная форма вещей видна только тогда, когда уходит свет. Любовь, жизнь, люди... все это обретает смысл только в сумерках.
Билли спрыгнула с подоконника и подошла к столу. Она бесцеремонно взяла чистый лист из стопки Алекс и положила его поверх текущей работы.
— Это твоя защита, Хейз. Твоя броня из дегтя. Ты так боишься, что кто-то увидит в тебе что-то, кроме этой «анатомии пустоты», что сама закрашиваешь все выходы.
Алекс замерла. Карандаш заскрипел по бумаге и сломался. — Я рисую то, что чувствую. Ты сама говорила на крыше, что видишь в моих линиях себя.
— Да, — Билли шагнула ближе, её голос стал тише, в нём прорезалась та самая хрипотца, от которой у Алекс по спине побежали мурашки. — Я видела в них свою усталость. Но ты... ты превращаешь эту усталость в приговор. Нарисуй мне не то, как я «разрушаюсь». Нарисуй мне то, что заставляет тебя каждое утро просыпаться и идти к этому чёртовому мольберту, несмотря на то, что мир — это «энтропия».
— Я просыпаюсь, чтобы зафиксировать этот распад, — упрямо ответила Алекс, хотя внутри у нее что-то предательски дрогнуло.
— Ложь, — отрезала Билли. — Ты просыпаешься, потому что надеешься, что однажды твоя линия не оборвется в пустоте. Ты ищешь связь, Алекс. Но ты так привыкла, что любовь — это «открытый перелом», что боишься даже простого прикосновения.
Билли протянула руку и коснулась пальцев Алекс, испачканных в графите. Кожа к коже. Это был не романтический жест — это была провокация. Испытание. Алекс не отдёрнула руку, но её дыхание сбилось.
— Ты думаешь, что если подпустишь кого-то близко, он разрушит твой стерильный мир тьмы? — Билли смотрела ей прямо в глаза. Красные корни ее волос в угасающем свете казались не кровью, а чем-то живым, пульсирующим. — А что, если этот кто-то просто принесет фонарик?
Внутренний конфликт Алекс, который она годами бережно скрывала за философией цинизма, начал давать о себе знать.
Она всегда считала, что привязанность — это слабость, это «передача оружия». Но, глядя на Билли, которая стояла перед ней со всеми своими мировыми рекордами, депрессиями и этим невыносимым, честным взглядом, Алекс впервые усомнилась в своей «теории теней».
Может быть, ее «кривые линии» — это не отражение реальности, а просто попытка скрыть тот факт, что она отчаянно хочет, чтобы ее кто-то остановил?
— Нарисуй меня без теней, Алекс, — почти прошептала Билли, не отпуская ее руки. — Всего один раз. Покажи мне, что ты видишь, когда не пытаешься отгородиться от мира своим углем. Это и будет нашим «действием». Нашей правдой.
Алекс посмотрела на чистый белый лист. Он ослеплял. Он требовал искренности, к которой она не была готова. Но в глазах Билли она увидела не «звезду», а такое же одинокое существо, которое тоже устало прятаться в темноте.
— Я не умею рисовать без теней, — честно призналась Алекс. Ее голос звучал надломленно.
— Научись, — улыбнулась Билли, и в этой улыбке было больше вызова, чем во всех ее песнях. — Или признай, что ты просто трусиха, Хейз.