сделка
Гелик. Ночь. Мася за рулём, рядом Мэрс, сзади Пуля и Жига. Бэха на подхвате, но он в другой тачке.
Мася ведёт машину спокойно, но пальцы сжимают руль чуть сильнее обычного. В салоне тихо.
— Ну чё, пацаны, — Пуля откидывается на сиденье, крутит в руках зажигалку. — Жёстко было. Карась в ярости, Мэри в больнице, Верка стреляет.
— В Петра целилась, а попала в неё. Безумная девка, конечно, любит Иваныча.
Пуля замолкает. Мэрс смотрит в окно.
— Она огонь просто, — продолжает Мася. — Хер знает, что бы с Петром было, если бы не закрыла его. — Выбивает сигарету и закуривает.
— Мась, — осторожно начинает Жига. — А ты как? Ну, Вера эта...
Мася молчит. Долго. Потом говорит:
— Вера предала Петра... — он замолкает, сжимает руль. — Хуй с ней. Не моя больше забота.
— А раньше? — не унимается Жига. — Ты же на неё смотрел. Как...
— Раньше — не сейчас, — обрывает Мася. — Сейчас у меня другие заботы. А Вера... — он усмехается, но усмешка выходит далеко не весёлой. — Пусть бегает. Пусть прячется. Мне плевать.
— Ладно, — Мэрс крутит кольца. — Забей. Всё равно её теперь Киса ищет. Найдёт — сам разберётся.
— Найдёт, — кивает Мася. — Или не найдёт. Но это не наше дело.
— А Мэри? — Пуля оживляется. — Мэри как?
— Выживет, — тихо говорит Мася. — Карась без неё сдохнет. А мы без Карася — никто.
В машине снова тихо. Только мотор урчит и где-то вдалеке слышны сирены.
— Мась, — Жига смотрит на него. — А ты бы смог? Ну, если бы Вера к тебе пришла? Простил бы?
Мася молчит. Потом качает головой.
— Нет. Беспредел не прощают. Никогда. А мы по понятиям живём.
Мысли Маси: И себя не прощу. За то, что смотрел на неё. За то, что думал. Но теперь... теперь всё иначе.
Он жмёт на газ. Машина летит в ночь. Впереди — война. А позади — то, что они все хотят забыть.
---
Особняк Михаила Юрьевича.
Вера проходит в особняк. В особняке тихо — только часы тикают в холле. Она заходит в столовую.
Михаил Юрьевич сидит за длинным дубовым столом, читает газету, пьёт чай. Увидев Веру, поднимает бровь.
— Явилась, — тянет он. — Садись. Есть будешь?
Вера садится напротив, берёт со стола кусок мяса с кровью, отрезает, жуёт. Михаил Юрьевич смотрит на неё с лёгким любопытством.
— С Петром была шлюха эта синеволосая. Я выстрелила в него, но попала в неё. Надеюсь, сдохла.
Мысли Веры: Никакая мразь не имеет права отбирать моего Петра. Это моё. Между ними слащавая розовая вата, а между нами — ненависть, черти, блять, жарят на котле грешников. Падаль.
Она щурится, улыбаясь своим мыслям, и снимает перчатки с рук. Кладёт их на стол.
— Спасибо за информацию, — добавляет она спокойно, поправляя пшеничные волосы.
— Светилась, блядь, как ёлка. Я в неё и попала. Думала, она шутки шутит, что ведьма. Пиздец какой-то. Что за хуйня.
Мысли Михаила Юрьевича: Светилась? Интересно... Очень интересно.
— Ладно, — кивает он. — Разберёмся. Ешь давай. Вина принести?
Вера продолжает жевать. В её голове — только одна мысль: Он будет моим. Или ничьим.
— Можно.
---
В больнице.
Пётр сидит у моей кровати, сжимая мою руку. Я не просыпаюсь. Аппараты пищат ровно, но веки не дрожат.
— Карась, — Апрель кладёт руку ему на плечо. — Поехали. Врачи сказали — стабильна. Ты ей не поможешь, если сам свалишься.
Пётр молчит. Смотрит на меня.
Мысли Петра: Не могу уйти. А если очнётся, а меня нет? А если не очнётся...
— Карасёв, — настаивает Апрель. — Ну пожалуйста. Час поспишь, поешь — и вернёшься. Я сам тут останусь, пока тебя нет. Ты устал, измотался.
Долгая пауза. Потом Пётр кивает. Встаёт.
— Я скоро, — шепчет он. — Ты только держись.
Потом поворачивается к врачам, которые застыли в дверях. Убийственно смотрит на них.
— Чтобы с ней всё было хорошо.
Они уехали. Оба. Приставив к моей палате Масю и Мэрса.
---
Пётр сидит за столом на кухне, перед ним — нетронутая тарелка с карбонарой, моей любимой, и полная рюмка. Глаза красные, пустые. Он смотрит в одну точку и молчит.
Мысли Петра: Мэри... Моя Мэри... Если она не очнётся...
— Пей! — Апрель суёт ему рюмку в руку. — Пей, жри и спать! Ты сутками не спал, не жрал, только сидел там как статуя. Ну какой от тебя толк, если ты сам свалишься?
Пётр медленно подносит рюмку к губам, залпом опрокидывает. Давится, кашляет. Апрель пододвигает тарелку:
— Жри давай.
Мысли Апреля: Господи, как до него достучаться? Он же себя угробит, а Мэри там ранена. Ну нельзя так!
— Апрель, — голос Петра низкий, предупреждающий. — Отстань, пожалуйста... Я без неё не могу. — Он пьяно роняет ладошку в лицо.
— Не отстану! — Апрель хватает его за грудки. — Ты мне друг! Ты мне брат! И если ты сейчас сопли размажешь, я тебя сам пристрелю, чтобы не мучился! Мэри там борется, а ты тут... тут...
Он не договаривает. Отпускает, отворачивается к окну. Злость накатывает.
Пётр смотрит на него. Молчит. Берёт вилку и начинает есть. Медленно, механически, но ест.
Апрель выдыхает, садится напротив. Наливает себе, выпивает.
— Правильно, — бормочет он. — Жри. Завтра поедешь к ней. Вместе поедем. А сегодня — спать.
— Я не усну, — говорит Пётр.
— А я тебе помогу, — усмехается Апрель, доставая бутылку покрепче. — Давай, Карась. Сегодня можно, нужно. Она под охраной.
Они пьют. Молча. Тяжело. Бутылка пустеет, Пётр тяжелеет, глаза слипаются.
Апрель подхватывает его, тащит на диван. Укладывает на кровать, как ребёнка. Стягивает ботинки, укрывает пледом.
— Спи, брат, — шепчет он. — Завтра новый день. А Мэри... Мэри очнётся. Должна.
Он выходит, закрывает дверь.
В комнате темно. Только лунный свет пробивается сквозь шторы. Пётр лежит, смотрит в потолок, но глаза уже не слушаются — проваливается в тяжёлый, беспокойный сон.
В углу, где тень гуще, появляется ОНА.
Пиковая дама. Стоит, прислонившись к стене, и смотрит на него.
Она улыбается — страшно, беззвучно — и медленно тает в темноте.
А Пётр мечется во сне, бормочет: «Мэри... держись... я люблю тебя...»
Ночь тянется бесконечно. Но рассвет всё равно наступит.
---
Пётр спит глубоким, тяжёлым сном — сказались уговоры Апреля и бутылка. Вдруг — стук. Мелкие камни бьют в стекло.
Он открывает глаза. Сначала не понимает, потом садится. Стук повторяется. Он встаёт, подходит к окну, раздвигает шторы.
Внизу, в лунном свете, стоит ОНА. Вера.
— Что пришла, тварь? — орёт Пётр пьяным голосом в открытое окно. Голос разносится по округе.
Мысли Петра: Блядская охрана... Надо будет сменить этих идиотов. Завтра устрою им.
Вера спокойно смотрит на него:
— Поговорить.
— Не о чём с тобой говорить!
Он с силой захлопывает окно.
Мысли Петра: Явилась. После всего. Как, блядь, посмела...
Внизу Апрель ворочается на диване, но сон слишком глубокий — алкоголь и травка сделали своё дело.
Вера не уходит. Она просто заходит в особняк.
Она поднимается по лестнице, открывает дверь спальни.
Пётр стоит посреди комнаты. Злой. Пьяный. С бешеными серыми глазами.
— Убить меня хотела?! — орёт он, хватая её за горло. — Ты мразь, мою любовь убила.
Вера даже не сопротивляется. Смотрит прямо в глаза.
— Да, — спокойно отвечает она. — Хотела. И даже выстрелила. Если бы не твоя эта стерва...
— Заткнись! — Он бьёт ей пощёчину.
— Что, Петь? По старинке? — Делает она шаг рывком.
Мысли Веры: Вижу его — пьяного, злого, разбитого. И внутри что-то щёлкает. Знаю этот взгляд. Знаю, что будет дальше. Он ударит. Потом возьмёт. Потом вышвырнет. Так было всегда. Так будет сейчас. И я позволяю. Потому что это единственный способ быть с ним. Единственный способ чувствовать, что я ещё жива. Что я ещё что-то значу. Даже если это боль. Даже если это грязь. Это моё.
Он швыряет её на кровать, замахивается кулаком. Она лежит, раскинувшись, и делает жалобное лицо. Издевательски жалобное.
— Я твою ведьму положу, Карасёв, — шепчет она ему в губы. — А потом и тебя.
— ЗАТКНИСЬ.
Руки смыкаются на её шее.
— Давай, души, души меня. Я же знаю, как это тебя заводит.
— Тебе, падаль, было недостаточно проволочки? У меня страшнее вещи есть, Вера, в подвале, — шепчет он ей на ухо, опьянённый.
Она выгибается, упираясь в него. И целует в губы. Он резко прижимает её к кровати вытянутыми руками, но борьба с собой секундная... Он пьян. Он впивается ей в губы.
Они раздевают друг друга. Быстро. Грубо. Одежда летит на пол. Он прижимает её к кровати, беспорядочно целует её. Вкус алкоголя пьянит обоих.
Мысли Петра: Ненавижу её. Ненавижу себя. Мэри в больнице, а я здесь, с этой... Но остановиться не могу. Это как наркотик. Самый грязный, самый стыдный, но без него не дышу. Хочу, чтобы было больно. Ей. Себе. Всем. Потому что если Мэри умрёт — я сдохну. А пока — пусть горит всё.
— Твоя ведьма сдохнет, — шепчет она, кусая его губу. — Я обещаю.
Он зажимает ей рот ладонью, чтобы не слышать этих слов. Но они всё равно врезаются в мозг.
— Завали ебало, Вера. — Он делает грубые толчки.
Мысли Петра: Что я делаю? Мэри... Мэри в больнице, а я... Но она... эта... Блядь, как хорошо...
Они кончают одновременно — с этой дикой смесью ненависти друг к другу. Совершенно новые чувства.
Он падает рядом. Тяжело дышит. Вера смотрит на него, гладит по груди. Он скидывает её руку.
— Я не отступлюсь, — шепчет она. — Она умрёт. А ты вернёшься ко мне.
Пётр молчит. Смотрит в потолок. В голове — каша. Мэри. Вера. Любовь. Ненависть.
А в углу комнаты, в тени, появляется Пиковая дама. Улыбается. Кивает.
Мысли Пиковой дамы: Вот так. Тьма возвращается. Свет гаснет. А я... я всегда рядом.
— Блядь, выметайся отсюда.
Он скидывает Веру с кровати, берёт её вещи, её за волосы и вышвыривает из комнаты.
Мысли Петра: Только что был внутри неё. А теперь смотреть не могу. Грязная. Чужая. Врагиня. Это не я был. Это кто-то другой. Слабый. Пьяный. Ненастоящий. А настоящий я — тот, кто любит Мэри. Только её. А эту — убил бы прямо сейчас, если бы не боялся, что Мэри узнает. И не простит.
— Если ты подойдёшь ко мне, к ней — я убью тебя, Вера. — Его взгляд тёмный. — У тебя минута, чтобы убраться отсюда.
— Петь, ты кому втираешь? — подходит она.
— Я сказал, проваливай. — Он бьёт её кулаком в живот. Её глаза расширяются от ужаса.
Пётр захлопывает дверь.
— Ты... ты... — Она берёт вещи, быстро одевается и уходит, убегает.
Мысли Веры: Теперь у меня есть козыри против этой. Всё было проще, чем я думала. Может, её замочить, пока она в больнице, и никто не узнает...
Вере приходит сообщение на телефон от Михаила Юрьевича. Она садится в припаркованный неподалёку джип, курит и уезжает.
Пётр опускается возле двери, сползая спиной. Закрывает голову руками, утыкается головой в колени.
— Блядь, что я наделал. Что я наделал...
Пётр ложится спать и спит до утра. Завтра ко мне в больницу...
---
Утро
Пётр спускается вниз, будит Апреля. Садится. Растрёпанный.
— Апрель. Вера была тут вчера... — Он закуривает сигарету. — Я идиот...
Мысли Петра: Хочу сказать: «Я предал её. Пока она умирала, я трахал ту, которая в неё стреляла». Но слова застревают. Превращаются в «я идиот». Жалко. Мало. Не то. Апрель смотрит и понимает без слов. Всегда понимает. И от этого ещё стыднее. Потому что он знает, какая я мразь. И всё равно рядом.
Пётр бьёт кулаком о стол и разбивает его.
— Ты что, блядь? — Сигарета падает из его рта.
— Мы слишком много вчера выжрали... Лучше бы я к ней в больницу поехал... Она за меня легла, а я... — Пустая бутылка летит в стенку. — Апрель, клянись. Клянись, что ты не скажешь ей. — Он хватает Апреля за грудки.
— Я не скажу, Карась. Даю слово. Она единственный твой лучик сейчас.
Апрель чувствует, как у него поднимается злость, но он её гасит.
Мысли Апреля: Клянусь... А сам не знаю, смогу ли сдержать слово... Если узнает, она не простит никогда... но если я скажу, ты убьёшь меня... Или себя, блядь...
Пётр кладёт Стечкин за пояс, Апрель поправляет куртку. Ещё минута — и они бы вышли из ворот особняка.
Но дверь открывается раньше.
На пороге — Лёва Штейн. Карие миндалевидные глаза цепко оглядывают холл. Охрана взводит автоматы.
— Убрали, — говорит Пётр. — Неожиданно, — коротко отрезает он.
Дорогой костюм-тройка, чёрное пальто, цепкий взгляд и лёгкая, почти незаметная хитрая улыбка человека, который привык играть по своим правилам. За ним — два амбала в чёрном, руки в карманах, но понятно — стволы наготове.
Апрель застывает, рука тянется к обрезу. Пётр останавливает его движением.
— Штейн, — голос Петра ровный. — Какими судьбами? Мы не ждали гостей. У нас тут... свои хлопоты.
Мысли Апреля: Бля... Этот ещё. Сам припёрся. Хорошего не жди, когда адвокат у порога. Наверняка пронюхал про Мэри. Надеюсь, с Верой не снюхались по старой памяти.
— Пётр Иванович, — говорит он спокойно, с достоинством. — Я к тебе по делу.
— Я спешу к ней, — обрывает Пётр.
— К Мэри? — Лёва поднимает бровь. — Я знаю. И поэтому здесь.
Мысли Петра: Откуда он знает? Следит? В больнице мои люди... Или не только мои.
Лёва достаёт из внутреннего кармана конверт. Но не протягивает его. Держит в руке, постукивая краем о ладонь.
— Слышал, состояние у неё ухудшилось за ночь, — говорит он спокойно.
Пётр молчит. Желваки ходят.
— Я знаю хирурга, — продолжает Лёва. — Лучшего. Он сейчас в Москве, но завтра может быть здесь. Он делал операции, после которых люди выживали с такими ранами, какие считались смертельными.
— Я сам его найду и привезу, — обрывает Пётр. — Деньги есть.
— Не найдёшь, — мягко улыбается Штейн. — Он не берёт денег. Вообще. У него свои... понятия о долгах. Он оперирует только тех, на кого укажу я. И больше никто.
Тишина. Пётр сжимает кулаки. Он может купить клинику. Может купить самолёт. Может купить всех врачей города. Но не этого. Не того, кто не продаётся.
— Он мой должник, — поясняет Лёва. — За очень старое дело. И я готов потратить этот долг на твою ведьму. Но тогда твоя ведьма будет должна мне.
Мысли Петра: Тварь... Хочет использовать её. Мою Мэри. Но если я откажусь — она умрёт. А если соглашусь — она будет обязана ему жизнью. Напрямую. Не через меня.
— Что взамен? — хрипло спрашивает он.
— Она, — просто отвечает Лёва. — Когда очнётся и окрепнет. Одна услуга. Любая. Без торга.
Апрель смотрит на Петра. Пётр смотрит на конверт, который Лёва так и не отдал. В голове — только одно: Мэри... Если я откажусь — она умрёт. Если соглашусь — она будет должна этому...
— У тебя нет выбора, Пётр Иванович, — мягко говорит Лёва. — Ты же умный. Понимаешь.
Пётр молчит долго. Очень долго. Потом кивает.
— Если с ней что-то случится, — говорит он тихо, — я тебя лично закопаю. В лесу.
— Договорились, — кивает Лёва. — Хирург будет здесь завтра утром. И, Карась... Не советую меня хоронить. Со мной такие номера не проходят. Просто знай.
Он разворачивается. Амбалы за ним.
Апрель выдыхает только когда дверь закрывается.
— Карась... Ты чего наделал? Ты её только что Штейну продал, пока она без сознания.
— Спасаю её, — глухо отвечает Пётр. — Любой ценой. Даже такой. У нас нет другого выхода.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.