признание
Сириус несётся по утреннему городу. Пётр за рулём, Апрель рядом, оба молчат. Тишина тяжёлая.
Апрель не выдерживает первым.
— Петь, — начинает он, крутя в руках незажжённую сигарету. — Ты уверен, что правильно сделал?
Пётр смотрит на дорогу. Лицо каменное.
— А у меня был выбор?
— Ну... — Апрель мнётся. — Может, сами бы вытащили? Врачи там...
— Врачи сказали — шансы тают, — перебивает Пётр. — Ты сам слышал.
Мысли Петра: Если бы я мог сам... Если бы мог отдать что угодно, лишь бы она очнулась. А теперь... теперь она будет должна этому.
— Апрель, — говорит он после паузы. — Ты думаешь, я не понимаю, что вляпался? Этот тип просто так ничего не делает. Он её использует.
— Тогда нахрена согласился?
— А ты бы что сделал? — Пётр резко поворачивается к нему. — Сидел бы и смотрел, как она угасает?
Мысли Апреля: Блядь... И правда. Выбора не было. Но теперь... теперь у них проблемы.
Апрель вздыхает, наконец зажигает сигарету, открывает окно.
— Ладно, Петь. Я с тобой. Что бы ни было. Мэри — она своя. Я за неё тоже глотку перегрызу теперь.
Пётр смотрит на него. В серых глазах — благодарность.
— Спасибо, брат.
— У Веры теперь на тебя компромат, так сказать.
— Вот исправленный фрагмент диалога в машине. Можете копировать и вставлять.
---
— Вера... — голос Петра становится жёстче. — Вере я лично башку оторву, если она ещё раз приблизится к Мэри. Надо ей ебало закрыть. — Пётр закуривает и набирает телефон.
— Ого, — усмехается Апрель. — А ночью, значит, по-другому думал?
Мысли Апреля: Блядь, вырвалось.
Пётр сжимает руль, еле сдерживая ярость.
— Не напоминай. Я был пьяный, злой... Она сама пришла. Я не должен был...
В трубке раздаётся голос:
— Орлов, слушаю.
— Сергей Владимирович, — говорит Пётр. — Услуга нужна. Буду дважды в долгу.
Мысли Петра: Блядь, куда я влезаю.
— Верку молчать нужно заставить. У тебя же есть на неё что-нибудь? Связи, старые дела, информация...
— Есть кое-что, — осторожно отвечает Орлов. — А что конкретно нужно?
— Скажи ей: хоть слово пикнет про то, что было этой ночью, или хоть пальцем тронет Мэри — сольёшь всё куда надо. Пусть знает, что у меня длинные руки.
— Понял, Пётр Иванович. Сделаю. Дважды в долгу, значит.
— Спасибо.
Пётр сбрасывает звонок.
Продолжает Апрель, когда разговор уже закончен:
— Да ладно, — перебивает Апрель. — С кем не бывает. Главное — Мэри не знает. И не узнает. Я молчать буду.
— Спасибо, — тихо говорит Пётр.
— Но если ещё раз... — Апрель смотрит на него серьёзно. — Я сам тебе ебало набью. Понял?
— Понял, — усмехается Пётр вымученно.
Машина подъезжает к больнице. Пётр глушит мотор, смотрит на серое здание.
Они выходят. Идут к палате.
---
Я открываю глаза.
Воспоминания возвращаются медленно, кусками: выстрел, боль, темнота, голос Петра... И снова темнота. А теперь — свет, белый потолок, писк аппаратов и запах лекарств.
Я поворачиваю голову. Дверь открывается.
Он.
Пётр застывает на пороге. Смотрит на меня так, будто боится, что я исчезну. В руках — какой-то пакет с фруктами, орхидеи. Мои любимые, сине-фиолетовые.
Апрель маячит сзади, но Пётр уже не видит никого, кроме меня.
— Любимая... — выдыхает он.
Я улыбаюсь вымученно, но улыбаюсь. Я первый раз услышала, как он это сказал.
Мысли Петра: Живая... Боже, она живая. Смотрит на меня. Улыбается. Живая.
Он садится рядом с кроватью, берёт мою руку, прижимается губами к пальцам. В его серых глазах — столько нежности, что, кажется, можно утонуть. Но там же — и боль. Глубокая, спрятанная, но я чувствую подсознательно. Но я никогда не доверяла своим ощущениям, поэтому сейчас передо мной просто разбитый, уставший мужчина.
Мысли Петра: Как я посмотрю ей в глаза? Как скажу, что натворил? Но сейчас... сейчас только она. Только её улыбка.
— Ты как? Как себя чувствуешь?
Апрель за его спиной тихо прикрывает дверь, оставляя нас вдвоём.
Мысли Апреля: Ну вот, слава богу, очнулась. Теперь Петя отойдёт. А с остальным потом разберёмся.
Я смотрю на Петра. На его родное лицо, на эти бешеные серые глаза, в которых сейчас только я. Улыбаюсь, устало, но искренне.
— Жива, — шепчу я.
Он наклоняется, целует меня в лоб. Долго, бережно, боясь сделать больно.
— Я люблю тебя, Мэри, — повторяет он. — Ты только поправляйся. Хорошо?
— Хорошо, — отвечаю я. — Ты же рядом. — Я беру его за руку.
И в этот момент, несмотря на боль, на страх, на всё, что было и будет, — я чувствую себя в безопасности. Рядом с ним.
Вечер опускается на больничную палату мягким сумраком. За окном зажигаются огни, где-то вдалеке слышен шум города, но здесь — тишина. Только писк аппаратов и наше дыхание.
Пётр сидит рядом, не отпуская мою руку. Целует пальцы, гладит по запястью, по ладони. Иногда проводит по моим волосам — осторожно, будто боится сделать больно.
Мысли Петра: Как ей сказать про Лёву? Она только очнулась, слабая ещё. А если узнает, что я её в долг заложил? Что она теперь должна этому? Блядь... Не сейчас. Пусть окрепнет сначала.
Я лежу, обессиленная, смотрю на него. Каждое его касание — как лекарство. Каждое слово — как глоток свежего чистого воздуха после дождя.
В его серых глазах — нежность, да. Любовь. Но там же — тревога. Что-то, что он прячет. Что-то тяжёлое.
Мысли Мэри: Что-то случилось. Пока я была в отключке. Он переживает, но не говорит. Боится? Или не хочет тревожить? Ладно, Мэри, не сейчас. Потом. Когда встану.
— Петь, — шепчу я, сжимая его руку.
— Что, родная?
— Ты устал. Весь вечер со мной. Поезжай домой, отдохни.
— Нет, — качает он головой. — Я здесь. С тобой. Я не уйду.
— Апрель без тебя там всё разнесёт, — усмехаюсь я.
— Пусть разносит, — отвечает он. Он стал серьёзнее за последнее время. Хоть и балуется травкой.
Я улыбаюсь. Закрываю глаза. Чувствую его губы на своём лбу.
— Я бы сейчас тоже побаловалась... И не только травкой.
— Спи, — шепчет он. — Я посторожу.
И я засыпаю. Под его защитой. С чувством, что всё будет хорошо.
А он сидит и смотрит на меня. Думает. Боится. Любит.
Мысли Петра: Спит безмятежно так. Если узнает про Веру — возненавидит. Уйдёт. Я этого не переживу. Надо молчать. Всегда. Пусть лучше живёт в неведении, чем уходит. Я без неё — ноль. Пустота. Так что буду врать. Каждый день. И ненавидеть себя за это. Но молчать.
---
Титаник.
Клуб гудит полумраком, пьяными голосами. За одним из столов, в углу, сидит Киса.
Он пьёт. Один. Бутылка виски уже наполовину пуста, перед ним — нетронутая тарелка с закуской. Взгляд — в одну точку, на стене напротив. Волосы растрёпаны, свитер помят, под глазами тени.
Мысли Кисы: Виски не помогает. Уже третья бутылка за два дня, а легче не становится. Она всё равно там, в голове. Её лицо, её голос, её руки. Закрываю глаза — вижу. Открываю — ищу в толпе. Её нет. Нигде нет. И от этого хочется крушить. Или сдохнуть. Но сначала — найти. Найти и запереть. Чтобы всегда была рядом. Чтобы только моя.
— Киса, — подходит Фитиль, садится рядом. — Ты чего квасишь один? Опять из-за бабы этой?
Киса молчит. Только отпивает ещё.
— Слышь, — Грач подгребает с другой стороны, нагло забирает у него бутылку. — Хватит. Ты себя со стороны видел? Страшно смотреть.
— Отвалите, — глухо отвечает Киса.
Звонок Флоры Борисовны. Он берёт трубку.
— У Михаила Юрьевича она. Я думаю, не нужно объяснять, кто это и почему к нему лучше не соваться.
— Понял, — коротко отрезает Киса.
---
Больница.
Я просыпаюсь. Он всю ночь был со мной. Спит, уткнувшись мне в руку, на стуле.
Мысли Мэри: Мой... Как же я тебя люблю. Даже не верится, что это всё реально.
Осторожно, чтобы не разбудить, я глажу его по голове. Он вздыхает во сне, что-то бормочет, прижимается крепче головой.
Весь день он проводит рядом. Звонит Апрелю, обсуждает дела.
Приносит мне еду — ту, что можно, поит водой, поправляет подушки. Целует в лобик, в носик, в губы, в веснушки.
— Петь, — шепчу я, когда он очередной раз наклоняется поцеловать. — Если бы я не была так слаба, я бы прям тут с тобой занялась горячим страстным сексом.
Он замирает, смотрит на меня, и в его серых глазах загорается тёплый огонь.
Мысли Петра: Ненасытная моя.
— Поправляйся быстрее, — усмехается он, целуя меня в висок. — Я тебе такой секс устрою — весь особняк рухнет.
— Обещаешь? — улыбаюсь я.
— Обещаю, — серьёзно кивает он. — А пока — лежи. И не дразни меня.
— А если хочу дразнить? — я поднимаю бровь.
— Мэри... Ты меня в могилу сведёшь. Зеленоглазая моя.
— Петь, — шепчу я. — Ты бы поел хоть. Апрель там, наверное, волнуется.
— Пусть волнуется. Я отсюда не уйду.
— Мэри... — начинает он. — Пока ты была в отключке, он приходил. Предложил лучшего врача. Всё это — его заслуга. Но взамен...
— Что взамен? — холодея, спрашиваю я.
— Ты, — глухо отвечает он. — Когда поправишься, должна будешь поработать на него. Информация из будущего, магия, предсказания — что сможешь.
Мысли Петра: Блядь... Сказал. Теперь она знает. Ну и хрен с ним. Вместе разберёмся.
Тишина. Тяжёлая.
— Ты меня заложил? — дёргаюсь я через боль к нему, занося руку.
Он перехватывает.
— У меня не было выбора. Тебе становилось хуже, а теперь у тебя лучшие врачи, лучшие препараты.
— Что мне придётся делать, Петь? — серьёзно спрашиваю я. Я не понимаю, что испытываю в этот момент. Придётся ли мне убивать? Что? Что я могу дать такому человеку, как Штейн?
— Мэри, я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности.
— Уже сделал. — Ложусь я обратно. Выдыхаю.
Мысли Мэри: Хочется кричать. Ударить. Спросить: «Как ты мог?». Но смотрю на него — разбитого, уставшего, с этими красными глазами — и не могу. Он спасал меня. Как умел. Да, продал. Да, теперь я должна этому. Но он был рядом. Не бросил. А остальное... остальное переживём. Главное — вместе.
Пётр сидит со мной до ночи, потом куда-то уезжает. Я проваливаюсь в сон.
Утром он приезжает. Садится рядом. Ждёт, пока проснусь.
Я чувствую, как он трогает мои пальцы и что-то холодное. Открываю глаза. Кольцо на безымянном пальце. С синим большим камнем...
Я смотрю на него ошарашенно.
Синий камень переливается в свете больничных ламп.
— Ты запомнил... Я же говорила тебе тогда, в будущем, что люблю фиолетовые цветы и всякие стекляшки-украшения.
Мысли Мэри: Он слушал. Реально слушал. Даже когда я трещала про свои любимые цвета, про то, что обожаю фиолетовый и синий, про брошки-колечки... Он запомнил.
— А ты думала, я мимо ушей пропустил? — усмехается Пётр, но в глазах — тепло. — Ты мне ещё про день рождения свой говорила. Что четырнадцатого августа. И что терпеть не можешь, когда дарят бесполезные вещи.
— И ты подарил кольцо, — улыбаюсь я. — Не бесполезное. Самое нужное.
Мысли Петра: Нужное... Главное, чтоб носила. Будешь моей...
Он не может выговорить это слово.
Я киваю, и в глазах слёзы счастья. Знала бы я тогда, что за этим фасадом стоит.
---
Личное знакомство.
Лёва Штейн проходит в палату. Карие миндалевидные глаза холодно оглядывают помещение. Садится на стул, закидывает ногу на ногу.
Смотрит на меня с этой своей мерзкой улыбкой хищника, но это не тот хищник, как Пётр. Удав, не меньше.
— Выйдите, — командует он, глядя на Петра и Апреля. — Оба.
— Нет, — рычит Пётр.
— Петь, — тихо говорю я. — Выйди.
Он смотрит на меня. В серых глазах — буря. Не хочет оставлять. Не имеет права.
— Выйди, — повторяю я. — Всё будет хорошо.
Мысли Петра: Не будет. С ним никогда не бывает хорошо. Но без него ты бы не выжила. Блядь...
Он медленно идёт к двери. Апрель за ним. В дверях Пётр оборачивается, смотрит на меня долгим взглядом. Я киваю — «всё нормально».
Дверь закрывается.
— Наконец-то я тебя увидел. Слышал, ты необычная у нас. — Он осматривает меня ледяным взглядом карих глаз.
Мысли Мэри: Попала. Реально попала, взгляд как у змеюки.
— У меня с тобой, Мэри, очень много дел будет, — продолжает он. — Поможешь мне со всем, чем скажу.
Лёва усмехается, встаёт к окну.
— Тебе Пётр Иванович, наверно, сказал уже, что на меня будешь работать.
Он садится рядом с больничной койкой, берёт переднюю прядь синих волос, проводит рукой в чёрной перчатке.
— Ты же из будущего, ведьма. Я тебя по полной использую. Расскажешь мне, куда лучше вклады сделать. Кто к власти пришёл, когда и кого стоит опасаться.
— Да я в политике не особо разбираюсь.
Он больно тянет мою прядь, я вздрагиваю, и рана саднит.
— Значит, вернёшься к себе в будущее и узнаешь. — Шипит он, отпуская локон. — Карасёву чтобы ничего не говорила. Скажешь — пеняй на себя, Мэри.
— Нужно будет ещё тебе переместиться к одному человеку в особняк, забрать компромат на него.
— К кому? — спрашиваю я.
— Поправишься — узнаешь.
Он встаёт и выходит.
Мысли Лёвы: Сидит, смотрит испуганно. Красивая. Полезная. Редкий экземпляр. Карась её любит — это рычаг. Мерцает — это актив. Из будущего — это вообще бесценно. Надо только правильно надавить. Не грубо — она и так в долгу. Но напомнить, кто здесь решает. Пусть боится. Страх — лучший поводок.
Я рвано выдыхаю. Какой же он жадный до власти. Хлеще Флоры Борисовны.
В палату заходит Пётр, Апрель остаётся снаружи.
— Что он сказал?
— Что как поправлюсь — расскажет, что делать.
Мысли Мэри: Блядь, прости, Петь... Я не хочу тебя потерять. Теперь я понимаю, про что ты мне говорил у меня в квартире.
Мысли Мэри после ухода Лёвы: Руки трясутся. Не от слабости — от злости. На него. На себя. На Петра, который меня продал. На этого с его перчатками и ледяными глазами. Хочется закричать. Разбить что-нибудь. Но я лежу, улыбаюсь и говорю «всё хорошо». Потому что если я сорвусь — Пётр будет винить себя. А я не хочу, чтобы он страдал. Лучше я. Как всегда.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.